ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЫЙ КИРИЛЛ, АРХИЕПИСКОП ПЕНЗЕНСКИЙ И САРАНСКИЙ

Доклад перед слушателями взрослого отделения Воскресной школы при храме преподобных Зосимы и Савватия в Гольянове (1998 г.).(фрагмент)



Многие из наших подвижников... одни подвизались до смерти, а другие едва не до смерти, для того только оставленные в живых, чтоб пережить победу, и не окончить жизни вместе с борьбою; но служить для других побудителями к добродетели, живыми мучениками, одушевленными памятниками, безмолвною проповедию.

Святитель Григорий Богослов



Наконец я смогу осуществить свою давнюю мечту — поделиться событиями и впечатлениями, свидетелем которых Господь меня поставил, лично увиденным и услышанным от Владыки. Мечту, потому что сделать это мне нужно было еще лет 45 назад, в этом мой долг перед воспитателем, моя святая обязанность. Этот долг все эти годы давящим камнем лежал на моих раменах. Несколько раз, помнится, я даже садился писать, но затем отвлекался, захваченный вихрем житейских попечений и к своим “мемуарам” более не возвращался. Нужда в изложении воспоминаний просто насущна, ибо теперь достоверно можно сказать, что кроме меня никто уже не вспомнит и не воспроизведет назидательную жизнь и деятельность архиепископа Кирилла (Поспелова), с которым мне довелось провести содержательнейший отрезок жизни.

Самую возможность высказаться я расцениваю как промыслительную, и теперь-то я расскажу по крайней мере основное из того незабываемого, что некогда предстало моему взору… Полагаю, не следует ожидать от меня, чтобы я воспроизвел все с точностью, ибо рассказываю обо всем почти 50 лет спустя. Об этом необходимо упомянуть хотя бы потому, что святитель Афанасий великий писал свои воспоминания о I Вселенском соборе спустя 25–30 лет и историки считают совершенно необходимым указать на этот момент. В памяти многое может измениться, но не по существу, а в деталях; что же касается дат, то с ними я всегда был не в ладу… Но информацию о датах в основном можно почерпнуть из некролога об архиепископе Кирилле в “Журнале Московской Патриархии” за 1954 год[2]. Начну же повествование о личности, которая заслуживает особого внимания и, полагаю, заинтересует вас. <...>

ПО СЛУЧАЮ СЛУЧАЙНО СЛУЧИВШЕГОСЯ СЛУЧАЮ

Вскоре после описанных событий, идя по улице, отец Леонид увидел обрывок газеты. Нетрудно представить, что для образованного человека представляет книжный голод. Естественно, он поднял брошенный обрывок газеты. Вот уж поистине “случайно случившийся случай”: пробегая глазами по столбцам, он видит колонку с заголовком “Избрание Святейшего Патриарха”. Там сообщалось об избрании патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) Святейшим Патриархом Московским и всея Руси. В конце стояли подписи церковных иерархов, участвовавших в событии. Среди имен он встретил имя архиепископа Днепропетровского Андрея. Само по себе обретение почти ничего не говорящее, однако по ассоциации протоиерей Поспелов вспомнил своего заместителя по Саратовскому собору, окончившего Духовную Академию, протоиерея Комарова, который еще до ареста протоиерея Поспелова овдовел и принял монашество с именем Андрея. Это и все. Но протоиерей Поспелов логично рассуждал: протоиерей, окончивший Академию, овдовевший и принявший монашество, за истекшие десять лет естественно мог дослужиться до архиепископства. По этим соображениям отец Леонид взял и написал архиепископу Андрею письмо, в котором испрашивал извинения, на случай если письмо попадет не к адресату, и сообщил, что он бывший настоятель кафедрального собора в Саратове. В то время у него был некий протоиерей Комаров, овдовевший и принявший монашество с именем Андрея. На случай сообщил о своем нынешнем бедственном положении. Сложил письмо треугольником, надписал: Днепропетровск, кафедральный собор. Архиепископу Андрею. Наученный горьким опытом, ныне он уже не обольщал себя надеждою на лучшее…

И вдруг через неделю перевод — телеграфом 1000 рублей, еще через неделю опять 1000. А еще через неделю — 800 рублей и приписка: “Выезжаю в Москву с докладом о Вас Патриарху. А Вы выезжайте ко мне на дачу”. Согласитесь, момент весьма умилительный. Даже много лет спустя у меня слезы пробиваются. Зато в Актюбинске, выражаясь словами Гете, “все по слову изменилось”. От скептицизма не осталось и следа. Отношения стали предупредительными, почтительными, заботливыми... Еще не успели оправиться от одного шокового состояния, как из Москвы последовала “молния” за подписью самого Патриарха с распоряжением срочно выехать в Москву к нему на прием. Благодаря вызову Святейшего Патриарха протоиерей Поспелов в глазах актюбинцев стал весьма почтенным: шутка ли — сам Патриарх “молнией” вызывает к себе на прием!

Выехать в столицу было весьма не просто, но нашлись благодетели, обеспечили билетом, усадили в поезд и отправили в Москву. Десятилетняя борьба за выживание оставила свой след — разве возможно расстаться с вещицами, которыми в поезде и на конюшне оброс! Наученный горьким опытом, протоиерей Поспелов ехал, бережно охраняя пожитки.

МОСКВА

В Москву протоиерей Леонид прибыл на Казанский вокзал. Стал спрашивать ближайший храм, ему указали на Елоховский Патриарший собор. Было раннее утро, дождался открытия метро. Сил тащить пожитки не было, но и тут приловчился, положит узелок на вершине лестницы, подтолкнет, он и катится вниз. Сам спустится по лестнице, подберет узелок и в поезд. Так и добрался до храма. Приходит, храм закрыт. Кругом непроглядная тьма, идет война, все окна тщательно зашторены, свет только в подвале поблескивает: там находилась соборная котельная. Зашел туда, сказал, что ему нужно к Патриарху. С недоверием отнеслись к словам плохо одетого старика. Но он показал телеграмму, и недоверие сменилось участием. Даже нашлась особа, которая взялась проводить отца протоиерея до самой Патриархии; взяла его под руку, другой рукой взяла его нехитрые пожитки и повела. В Патриархию швейцар не пускает, “нищим здесь не подают”, — холодным тоном проговорил он. Протоиерей Поспелов ответил, что он не нищий, а вызван к Патриарху, и для подкрепления своих слов показал телеграмму. Даже к телеграмме швейцар отнесся с недоверием, однако, доложил патриаршему келейнику архимандриту Иоанну (Разумову), впоследствии Псковскому митрополиту. Бурей вылетел тогда еще молодой келейник, копна густых черных волос красиво разметалась по плечам. Не успел архимандрит ознакомиться с ситуацией, как вслед за ним выходит сам Патриарх Сергий и спрашивает: “Где здесь протоиерей Поспелов? А… это Вы?! Отец протоиерей, а мы Вас очень ждем. Был архиепископ Андрей и очень многое рассказал о Вас. Такие протоиереи нам нужны. Наметили для Вас уже архиерейскую кафедру, да не одну, а целых три — на выбор”. “Ваше Святейшество, — робко вставил протоиерей Поспелов, — Вы, должно быть, ждете молодца, а перед Вами дряхлый старик”. “Вы забыли, отец протоиерей, — перебил его Патриарх, — что сила Божия в немощи совершается? Нам нужно очень спешить, уже Страстная седмица, а к Пасхе Вам должно быть уже на кафедре. За это время нужно и монашество принять, и наречение сделать, и хиротонию совершить!”.

Так как отцу Леониду в Москве негде было остановиться, выделили ему комнату прямо в Патриархии. Переночевал ночь, а наутро — все во вшах! Не в чем упрекнуть — результат спанья на лошадиной шкуре. Все в панике. Сущее “чп”, не приведи Господь, нагрянет санэпидстанция. Не мешкая, его засунули в санпропускник, все пожитки и одежду сожгли, выдали белье, дали рясу, крест, панагию, клобук — потом расплатишься! В три дня совершили все: постриг, наречение, хиротонию. При постриге дали имя Кирилла. Сам постриг совершался следующим образом. В чине пострига положены земные поклоны. Из-за болезни ног совершать их протоиерей Поспелов, естественно, не мог. Но нашел выход: со всего размаху упадет ниц, а иподиаконы его поднимают. Так и совершился постриг. На выбор предложили Псков, Пензу и еще какую-то кафедру, не помню какую. Владыка выбрал свой родной город Пензу. Принесли билет. Прощаться вышел сам Патриарх. — “Сразу на вокзал едете?” — спросил Святейший. — “Нет, Ваше Святейшество, — ответил новопосвященный епископ Кирилл, — мне еще нужно успеть побывать в трех местах”. — “Опоздать можешь”. — “Нет, Ваше Святейшество, я одной ногой здесь, а другая там”.

ПЕНЗА И ТАШКЕНТ

Как-то Владыка подзывает меня к себе и подает письмо, сказав: “Прочитай”. Письмо оказалось из Саратова от той самой особы, которая еще до революции одолжила у Владыки 35 руб. золотыми и которая во время его лежания на лошадиной шкуре написала ему всяческие мерзости. Теперь она, узнав, что бывший протоиерей Поспелов — ныне правящий архиерей Пензенской епархии, доподлинно вспомнила и написала, что деньги она действительно одалживала, но что они ей не пошли на пользу (как будто могут принести пользу деньги, взятые лестью!) и что она как была в нищете, так в ней и пребывает. Только этим объясняла она свое изуверское письмо, хотя сейчас сама дивится, как подобное могло произойти. “Что скажешь, Володя?” — спросил меня Владыка. “Что можно ответить, Владыка, — сказал я, — была лживой, таковой и осталась, насквозь лицемерное письмо”. Выслушав, Владыка подал мне адрес, достал тысячу рублей и велел мне немедля идти на почту и переслать их этой изуверке. “Кстати, — добавил он, — вот тебе еще тысяча и перешли ее моему приятелю-сапожнику, научившему меня поститься”.

Относительно сапожника я все воспринял как должное, хотя доподлинно помнил, что он постоянно изводил Владыку (тогда еще протоиерея) всякими скабрезными анекдотами про попов, но вот что касалось особы из Саратова, в меня как бес вселился, я напрочь отказался идти на почту. Я готов был изорвать деньги в мелкие клочочки, лишь бы они не достались саратовской лживой бабе. Я с яростью доказывал Владыке лживость и второго письма. Владыка ничего не отрицал, но, выслушав все, твердо сказал: “То, что я делаю сейчас, понять ты не в состоянии, но потом поймешь”. И велел идти и выполнить приказанное.

Пришло письмо из Саратова с благодарностью за присланные деньги и опять, но Владыка уже никак не прореагировал. Получили благодарность и из Актюбинска, от Феклы, жены глухого сапожника. По ее словам, милостью Владыки сапожник был растроган и обескуражен. “Такого священника я еще не видал. На мои постоянные издевательские нападки он ответил переводом. Это какой-то особый священник”. — Такой реакцией активного врага всех священников Владыка был чрезвычайно доволен. <...> Есть еще эпизод, сам по себе может быть и не заслуживающий описания, но мне постоянно приходится сталкиваться с подобными ситуациями вплоть до наших дней.

В Ташкенте мне пришлось устранять пробел в образовании. Учился я в школе; Владыка нанимал для меня замечательных преподавателей, с которыми я занимался, а потом сдавал экзамены экстерном. Среди преподавателей была ученейшая тайная монахиня Нонна (мирское имя ее я даже не знал) с многогранными знаниями, которая занималась со мной сразу по нескольким предметам. Был среди других и учитель биологии, Андрей Михайлович, — тайный монах Герман, который пел в церковном хоре. Занимался я с ним в его каморке (иначе не назовешь его жилья). И вот однажды, даже не могу понять, с чьей подачи, он закрыл изнутри свою каморку на ключ (разломать дверь не представляло ровно никаких трудностей), позвал меня к иконе и сказал: “Поклянись перед иконой, что ты никогда не женишься”. Для меня это было полной неожиданностью, но я твердо сказал: “Нет”. Тогда он говорит: “Не выпущу тебя отсюда, пока не дашь мне такого обещания”. — “Андрей Михайлович, — твердо сказал я, — такого обещания Вы от меня не дождетесь. Мне нравятся девочки. Что же касается угроз, то знайте, я не из трусливых, и мне ничего не стоит разнести вашу каморку в щепку”. Долго он еще куражился, но, видя мою непреклонность, вынужден был открыть дверь.

Признаться, сам я не придал особого значения описанному эпизоду, но все-таки обо всем рассказал Владыке. К моему глубочайшему изумлению Владыка весь переменился в лице и стал детально расспрашивать обо всем: какие требования Андрей Михайлович выставлял, не дал ли я каких-либо обещаний с целью отвязаться. Убедившись, что я был непреклонен, облегченно вздохнул и сказал: “Вот из-за такой глупости можно было изуродовать всю жизнь. Бог даровал нам свободу и никогда не насилует ее, а такие умники своею ревностью не по разуму калечат жизни и себе, и другим”. На другой день Владыка уволил его из хора.

Этим все, однако, не закончилось. Спустя несколько дней, когда я шел в собор по набережной Салара (центральный арык, пересекающий Ташкент), меня повстречал Андрей Михайлович и, поравнявшись со мной, отвесил мне две пощечины. Я пришел в ярость, и через несколько секунд он точно был бы в Саларе, но в этот момент подбежала ко мне одна девушка, наша прихожанка, и стала уговаривать меня не связываться с этим наглецом. Ее искренность, участие и приветливость остудили меня, и я оставил в покое своего обидчика. Впоследствии он оставил Ташкент и перебрался в Москву, но устроился не в Троице-Сергиеву Лавру, как следовало бы поступить монаху, а определился на приход в село Шеметово. А жаль, монаху полезнее пребывать в монастыре. <...>

Я намеренно остановился на моментах изуверского отношения к браку, которые, к большому сожалению, присущи не только монаху Герману (Андрею Михайловичу) и иерею К. На исповеди постоянно приходится выправлять страшные душевные надломы у семейных людей, — и это после исповеди у некоторых монахов. По этому поводу бьет тревогу митрополит Сурожский Антоний, но мало кто к нему прислушивается. Монахи-священники, служащие на приходе (не все, конечно!), действуют по сути как враги Церкви. Они разбивают браки, воздействуя в основном на женщин [1]. Вред Церкви наносят они нестерпимый. Причина бедствия проста. Есть Божий дар, наделенные им — Божии подвижники. И есть выдающие себя за таковых — это самозванцы. Наслышавшись, что в XVIII и начале XIX в. на Руси было старчество, новоиспеченные горе-духовники всячески стараются стать их продолжателями. Но там все шло от подвига, который Господь увенчивал тем или иным даром.

Когда человек с изуродованной душой приходит к старцу, Богом наделенному прозорливостью, то все, что требуется от падшего человека, — это добровольно вверить свою совесть и волю такому старцу и выполнять его советы, и последний, доподлинно ведая все, что нужно пришедшему к нему человеку, приведет его к вратам Божиего Царства. Но у подвижников весь акцент падает на Божий дар, который стяжается подвигом, а это — целожизненная, неослабеваемая молитва и труд под неослабным первоначальным наблюдением и руководством опытного подвижника. На такое мало кто способен; и вот, некоторые решают, что можно обойтись и без подвига. Есть дар священства, есть и мантия и клобук, завораживающе действующие на молящихся. Потому и слово монаха-священника воспринимается приблизительно так же, как если бы его изрекли преподобные Алексий Мечев и Иоанн Кронштадтский, святитель Игнатий Брянчанинов и им подобные. Усвоив, что послушание “паче поста и молитвы”, “младостарцы” изрекают свои домыслы как Божию волю. Но из этого может получиться только одно: если слепец будет вести слепца, оба упадут в яму.

Любой священник, вслушиваясь в исповедь Богу содействующу, дает советы, как уврачевать раны совести. При этом он далек от греховных мыслей об особых дарованиях, которые будто он уже стяжал. Он только сознает, что в хиротонии ему дарована благодать священства, которая в одном из многих харизматических дарований выражается как власть “вязать и решить”. Трепетно сознавая, что за то, как употребляет он эту власть, он будет отвечать Христу на Его суде, священник смиренный и врачует души Божией благодатью. <...>

ИВАНОВО

В Иваново присмотрели нам бревенчатую хату. Одну половину дома — большую комнату — заняли мы. События иногда повторяются: как в Пензе, так и здесь единственная бревенчатая комната без перегородок вмещала канцелярию, кабинет, столовую и спальню. Другую половину занимал хозяин — старичок лет восьмидесяти, он же нам и готовил. У него было 12 детей и все сыновья.

В Иванове нашелся свой “Брицкий”, правда, с симпатичной фамилией Миловидов. Он чем-то оправдывал свою фамилию, в присутствии Владыки вел себя очень “миловидно” — целовал Владыку, со всем соглашался, заверял в преданности, но, выйдя от Владыки, например, по документам приобрел машину для архиерея — но Владыка в храм и по делам ходил пешком, а настоятель ездил на машине. С открытием кафедры необходимо было организовать епархию, отпочковать ее от Владимирской, епископом которой был владыка Онисим. Хотя Ивановский церковный диоцез числился под омофором Владимирского епископа, фактическим управляющим был Миловидов, в прошлом учившийся с епископом Онисимом. От него как управляющего Владыка должен был принять дела, но Миловидов под разными предлогами не сдавал их. Более того, Владыка по приходам разослал циркуляры, что вновь открылась епархия, и просил обращаться по всем вопросам и присылать взносы на епархиальное управление. Миловидов отправил свои директивы, в которых утверждал, что архиерей прислан временно, никаких отчислений производить в его адрес не следует, в противном случае деньги будут взысканы повторно.

Так промучался Владыка месяца четыре. Ни должного послушания священства, ни средств к существованию. В этой борьбе иссякли у Владыки все силы, и на пятом месяце пребывания на Ивановской кафедре с ним приключился страшнейший ишиас, воспаление седалищного нерва. Владыка очень терпелив, но боли были столь страшные, что у него, особенно ночью, даже вырывались стоны. Но службы Владыка не оставлял. До храма добирались так: Владыка наваливался мне на спину, и таким образом мы проделывали весь путь до храма — километр или полтора, и так каждый день. Зато Миловидов приезжал в храм на машине. При болях, которые испытывал епископ Кирилл, служить было нельзя, тем не менее всякий раз в конце службы Владыка приказывал ставить аналой и, облокотившись на него, проповедовал. <...>

ВНОВЬ В ПЕНЗЕ

Итак, Божией милостью, мы вновь в Пензе. Все вздохнули с облегчением, Владыка сразу же отменил жесткое расписание ежедневного служения, но первоначально все шло по заведенному, — все неукоснительно приходили к Литургии... Настоятелем собора Владыка назначил священника Михаила Лебедева, окончившего Казанскую Духовную Академию. Прекраснейший, умнейший и ревностнейший священник. Но уговорил его оставить педагогическую деятельность и принять священство, и посвящал его все тот же епископ Михаил (Постников). Отец Михаил Лебедев был талантливейшим проповедником и катехизатором, настоящим бойцом. Где только увидит явное нарушение, тут же статьей из закона обличает власти. И это в сталинские-то времена! Нужно отдать должное епископу Михаилу: умел-таки привлекать таланты к служению Церкви. Родного брата владыки Кирилла протоиерея Илию ввел в соборный штат, хотя до того сам Владыка не мог уговорить брата оставить преподавательскую деятельность. <...>

Что касается духовных поучений, бесед, наставлений, которые давал Владыка к нему приходящим, то эта сторона духовной деятельности Владыки меня обошла. Я был еще подростком, при беседах с прихожанами не присутствовал, потому и не мог слышать его советов и наставлений. Могу только сказать, что большим богословом он не был. Все его проповеди были достаточно простыми, но они всегда были зажигающими. Могу привести один пример. Это случилось в Ташкенте в Великую Пятницу во время службы на погребение Плащаницы. Я уже упоминал, что ташкентский храм из-за малости своей во время архиерейской службы служил алтарем, а высокая паперть — амвоном. Вся аллея до ворот служила храмом. Во время погребения, в момент, когда подняли Плащаницу, внезапно налетел ветер ураганной силы. В одно мгновенье электричество и свечи потухли, все погрузилось в кромешную тьму. Только запрестольный крест, предносимый на крестном ходу, обрамленный для украшения маленькими лампочками, питающимися от батарейки, ярко светился в окружающей тьме. Жуткая грозовая канонада сотрясала все, треск ломающихся деревьев надрывом отзывался в сердце. (В результате по городу было много поваленных электрических столбов, еще больше вывороченных деревьев, были жертвы.)

В момент всеобщей тьмы, грохота, рева и треска Владыка поднялся на паперть, и загремел его голос: “Братья и сестры! Ад ополчился на нас, он хочет устрашить, запугать, чтобы мы в страхе разошлись, рассеялись, разбежались. Скажем Нет! сатане. Сейчас мы с вами пройдем, обнесем Плащаницу и совершим погребение. Не верьте сатане, он бессилен, он только тщится запугать, но мы не устрашимся”. Слово (так бледно воспроизведенное) во время бури потрясло всех, оставило неизгладимейшее впечатление в сердцах, вселило в души успокоение. К концу крестного хода, путь которому освещал только горящий крест, водворилась необыкновенная тишина. Буря как быстро налетела, так же быстро и исчезла.

Владыка всегда старался собирать народ “под собственную кожу”, во время молитвы не давал ему рассеиваться мыслями и всегда находил для этого зажигающие слова. На краткое мгновение он мог выйти с зажигающим словом в любой момент Литургии (исключая Евхаристический канон): выходил после Евангелия, после Херувимской песни, после пресуществления Святых Даров. И все это делал Владыка, чтобы верующие во время богослужения горе имели сердца.

Разумеется, даже отдаленно я не выразил глубину и все стороны колоритной личности Владыки, это непередаваемо. Впрочем, все, на что я претендую — хотя в малой степени показать образчик живой, трепетной веры, не знавшей сомнений, и жертвенной любви священнослужителя, страстотерпца, мученика, подвижника.