Предвосхищение Рая


"Но жена не рукавица:
С белой ручки не стряхнешь,
Да за пояс не заткнешь."

(А. Пушкин).

Сейчас, в современном мире, в значительной степени оторванном не только от церковной, но и вообще от патриархальной традиции, традиции отцов и дедов, очень дороживших крепостью института семьи, сформировалось довольно стойкое представление о браке, как о союзе мужчины и женщины, может быть, и долгом, но отнюдь не вечном, не навсегда, чаще всего подразумевающем некоторый комфорт и удовольствие, но отнюдь не повседневную заботу и труд во благо другого. И, наверное, лишь Церковь до сих пор и до конца последовательно продолжает упорно отстаивать и утверждать, что такое понимание неверно, что оно не соответствует подлинному человеческому предназначению, которое мы называем замыслом Божиим о человеке. За такую непримиримую позицию Церковь обвиняют в ненужном консерватизме, ограниченности понимания проблем человека, и прочая, и прочая, ибо все обоснование такового подхода видится лишь в слепом следовании традиции.
Однако этот принцип православной жизни зиждется, прежде всего, на христианской антропологии, которая вся вытекает из библейского положения о том, что человек создан по образу Божию (см. Быт 1:25-26). Сам Спаситель, обосновывая Свое отношение к разводам, ссылается на онтологическое единство мужчины и женщины, утверждая незыблемость брачных уз: не читали ли вы, что Сотворивший вначале мужчину и женщину сотворил их? И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью, так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мф 19:4-6). Именно здесь следует искать истоки как отношения Православия к браку, так и тайну такого феномена, как любовь.
Трудно утверждать за всех, но полагаю, что любовь и влюбленность - настолько универсальные чувства, что нет такого человека, который не испытал бы их, хотя бы в малой степени, и потому все, что будет написано ниже, имеет надежду апеллировать к опыту каждого. Ведь, если человек создан по образу Божию, а образ, по-гречески - 'икона', то с неизбежностью мы должны будем прийти к выводу, что каждый из нас является Христовой иконой, великим сокровищем. В этом - не наша заслуга, это - дар Божий. Ежедневно всматриваясь в окружающие нас лица, да и в свое собственное отражение в зеркале, мы меньше всего способны опознать в них эту икону, но в какой-то момент одно из лиц нас настолько вдруг поражает, что мы начинаем в него вглядываться с особым трепетом. Само состояние влюбленности приходит неожиданно ("нечаянно нагрянет"). Человек бывает поражен и восхищен тою, красотой, которая перед ним открылась. Ведь до этого мгновения, до того, как он осознает в себе наступившую перемену, его эта самая красота почему-то не поражала, он ее почему-то не замечал, а теперь в нем все пламенеет, и он любуется тем, что вдруг узрел. А узрел-то он свет вечности в другом, таком же, как и он, человеке - образ Божий, Его икону, и сам ощутил как себя, так и другого сопричастником этой вечности и этого света, и отсюда такое горение и пламенение, которое его переполняет. И это - опять-таки не столько заслуга человека, сумевшего полюбить другого, сколько Божий дар, открывающий духовные очи, дарующий способность любить. Я не очень люблю слово 'обожаю', пытающееся передать состояние сильнейшей любви, ведь оно означает - 'обоживаю' - не надо творить кумира, но нужно глубинно всматриваться в другого человека и отыскивать в нем светлое и непреходящее! Но вместе с тем этот термин свидетельствует о самой главной составляющей личности и о нашем божественном происхождении.
И здесь необходимо понять одну очень важную вещь. Именно, исходя из того, что человек создан по образу Божию, что каждый из нас является иконой Христовой, нет такого человека на всем белом свете, который бы не был достоин любви. Зачастую, мы сами бываем неспособными понять выбор наших друзей и наоборот, наши близкие, с которыми у нас сходные привычки и вкусы не одобряют нашего выбора. Но подлинно прав-то не тот, кто не видит глубинной красоты другого, а тот, кому ее удалось разглядеть!
И потому очень важным моментом во взаимоотношении людей является способность оценить друг друга по достоинству. Очень интересный тест был однажды проведен среди школьников младших классов. Им предложили ответить на вопрос: хорошие они люди или нет? Так вот все двоечники и хулиганы, не говоря уже о приличных учениках, определили себя, как вполне хороших людей. То есть каждый из нас видит внутри себя того самого подлинного, который соответствует Божьему замыслу о нас. Да, безусловно, мы знаем за собой много того, что в этот замысел никак не вмещается, но это все наносное, может быть, как нам кажется, нужное нам сейчас, но с точки зрения Вечности - никчемное. Ценим же мы в себе непреходящее и жаждем таковой же оценки от другого. У Некрасова есть герой - пьяница, Иван, который от этой неоцененности впал в тоску и даже вешался: "Хоть бы раз Иван Масеич кто меня назвал?!" Эта же горечь неоцененности сквозит в образе Фирса из "Вишневого сада". Один мальчик в своем сочинении написал: "Мне плохо, когда я никому не нужен…" И наоборот, как преображается человек, когда он получает от другого такую поддержку доверием и способностью угадать в нем главное.
Я вспоминаю свою сокурсницу, которая казалась мне очень некрасивой и непривлекательной. Мы учились с ней бок о бок в течение четырех лет, и на нее никто не обращал внимания. Но в конце пятого курса один внутренне симпатичный, но внешне мешковатый молодой человек, напоминавший мне Пьера Безухова, пригляделся к ней. Как же они оба изменились и похорошели, благодаря этому роману. Девушка выпрямилась, студент постройнел. Они уже не ходили, а летали, сами светились и освещали собой всех вокруг. Дай им Бог никогда не позабыть этой избранности.
Говорят: "Любовь зла, полюбишь и козла!" - но, с точки зрения Православия, это не имеет принципиального значения. Да люби ты хоть какого "козла" на здоровье, только не считай, что это Василиса Прекрасная или Иван-Царевич, потому что в таком случае это будет подменой любви, по сути своей - кумиротворчеством. То есть я буду любить не этого реального "козла" с его слабостями, недостатками и прочими "тараканами", но все равно достойного любви, потому что Божий образ в нем неуничтожим, а свое собственное измышление, которое к реальности не имеет никакого отношения. А если я знаю достаточно хорошо недостатки другого, но при этом они не мешают мне видеть и восхищаться главным в нем, не затмевают мерцающего источника божественной красоты и сияния, то это скорее укрепляет мою любовь к нему, и я становлюсь менее уязвимым в житейских неустройствах, более подготовленным к примирению с любимым за те выкрутасы, которых у каждого из нас хватает. Трудно сказать, насколько это правда, но меня как-то поразила отнюдь не бесспорная мысль: а ведь Ева Браун, пожалуй, любила Гитлера! А, значит, она разглядела в нем то, что весь мир просмотрел или, наоборот, соблазнился, как идолом. Скорее всего, и сама она впала в некое искушение, но все же думаю, что ее отношение было иным, чем у всего остального человечества.
В кинофильме "Объяснение в любви", главные роли в котором сыграли Богатырев и Шикульская, журналист, рассказывает историю своей жизни, через которую красной нитью проходят взаимоотношения с самым любимым для него человеком. Героиня - взбалмошная, стервозная женщина, никого, кажется, не любившая кроме себя, наломавшая в жизни много дров, предававшая своего возлюбленного, всегда, казалось, относилась к нему свысока. Она была из тех, кто "позволяет" себя любить. Он же ее не переставал любить никогда. Весь фильм, по сути своей - творческий отчет о работе всей жизни, на последней странице которого было написано: "Все, что я сделал, я сделал, благодаря тебе". В ответ прозвучало невозможно теплое и сердечное, ради чего стоило и жить, и любить именно ее: "Филиппок ты мой, Филиппок!" Но ведь этот Филиппок никогда не был несчастным. Он сам любил и искренно верил, что за всем этим ненастоящим в этой женщине существует глубинная теплота, которая и вырвалась, в конце концов, в этом заключительном признании, знал, что он сам любим и этой любви ему было достаточно. Несчастны как раз те, которые далеки от любви. Мой друг, полюбивший впервые только лет в сорок, причем, по своему собственному мнению, абсолютно безнадежно, сказал в порыве откровенности лишь одно: "Как здорово, что это произошло!" Тем самым он предпочел боль неразделенной любви состоянию вне любви, опытно зная и то и другое.
Владимир Соловьев как-то передразнил Фейербаха: "Человек произошел от обезьяны - следовательно, будем любить друг друга!" Несуразность этой фразы обнажает абсурдность нехристианского понимания любви. Способность любить, как прерогатива Божества, дарованная Им человеку, делает человека сопричастником вечности, а объектом любви является непреходящее сияние Божьей славы в другом человеке. И в таком понимании христианство требует от человека великой ответственности: один раз увиденный или, точнее, показанный мне образ неземной красоты в другом я не имею права уже никогда ни забыть, ни потерять, становясь хранителем доверенного мне сокровища - спрашивать-то будет Тот, Кто доверил. И тогда я оказываюсь перед выбором пути всей жизни: единство любви, поглощающее всего меня без остатка во всей глубине или "бесконечное число множимых любодейных связей" (С. С. Аверинцев) - путь разнообразия и многогранности ощущений или постоянный поиск глубины и сути другого человека, бесконечно более многообразного и многогранного, чем весь мир. Ведь мое отступление от этого поиска прокладывает пропасть в моем чувствовании этого другого до такой степени, что потеря может оказаться невосполнимой.
Это можно проиллюстрировать противостоянием двух типов религиозного искусства: западноевропейской живописи и восточной иконописи. В произведениях великих художников Ренесанса, великолепных и прекрасных, выполненных с потрясающим мастерством, с изображений Мадонны на нас глядят различные модели, в которых подмечены разнообразные проявления красоты: женственность, материнство, чистота, целомудрие - все то, что у гения вызвало ассоциацию с самым прекрасным с его точки зрения в женщине. У одного и того же мастера могут быть совершенно непохожие друг на друга героини. И, значит, - это не Матерь Божия, а, в лучшем случае, некоторое представление о ней. В иконографии же иконописцу не требуется прибегать к помощи натурщицы. Работая по прорисям, в которых заранее определены взаимоотношения фигур и деталей, когда нет необходимости задумываться о внешних формах, он весь концентрируется на передаче красоты Небесной, которая взирает на нас, как через раскрытое окно Божьего Царства. И потому важнейшим условием написания иконы является молитвенное стояние изографа. Поэтому, несмотря на различный уровень мастерства, с икон на нас смотрит все та же Богоматерь, даже, если в ней и присутствуют какие-либо национальные черты соотечественников автора или проявления того или иного времени.
Православие и предлагает человеку идти путем постоянного всмтривания и проникновения в другого. Такого глубинного проникновения, когда двое становятся одним целым - сочетаются друг другу. Когда Адам впервые увидел Еву, он был так потрясен, что на весь мир завопил: кость от костей моих и плоть от плоти моей (Быт 2: 23) - настолько Ева оказалась близка Адаму! Путь этот необыкновенно трудный, потому что предлагает человеку объявить войну миру сему со всеми его законами и требованиями жизни, которые, увы, очень внятны и понятны человеку, ибо он есть существо двуприродное. По словам Святителя Григория Богослова, Бог создал человека, как животное, дав ему повеление быть Богом. А, как верно подметили братья Стругацкие, Богом быть трудно. Особенно если все проявления этого мира в тебе живут, и ты их воспринимаешь, как неотъемлемо свое. Когда основная масса твоих друзей и сверстников провозглашают веления мира сего, как норму жизни[1]. Когда с ранней юности при твоем формировании, как личности, ты читал законы этого мира, нацарапанные чуть ли не на каждой парте: "Любовь до гроба - дураки оба!" И, что самое печальное, законы эти для этого мира - абсолютно верны и справедливы. Но они несправедливы для мира Божьего.
Но Церковь отстаивает величие человека и, относясь к нему с огромным уважением, предъявляет к нему требования, являющиеся божественной прерогативой. По этим требованиям человек призывается посрамить законы мира сего и своею жизнью ответить на Божий призыв верности во всем и до конца. И христианская жизнь, по сути своей, должна стать постоянным ответом человека на вопрос, готов ли он каждой минутой подтверждать свою верность Небу, ибо тема крепости и чистоты брака действительно очень актуальна и, увы, не безоблачна даже в нашем православном мире.
Я полагаю, что причина столь частых неудач у христиан в семейной жизни коренится, в недостаточном осознании своей роли в деле Божественного домостроительства, которая необходимо связана с темой устроения собственного быта. И, в первую очередь, это касается мужчин, потому что мужчина от немужчины отличается, прежде всего, мерой ответственности. Если я умею отвечать за себя, за жену, за детей, за мать, за отца и т. д., то я - мужчина. Если же нет - то хуже бабы. И поэтому я искренне считаю, что во всех семейных дрязгах виноват исключительно мужик, потому что, если виновата баба, то, дурак, куда смотрел, когда брал! А если брал хорошую, то зачем испортил! И, думаю, не у одного серьезного человека не найдется существенных возражений на эту тираду.
Для начала необходимо четко поставить диагноз об отсутствии мужского достоинства в наши дни, потому что лечить можно лишь того, кто знает, что болен и готов обратиться ко врачу. Перечитывая пушкинскую "Метель", я поразился очень простой мысли: ведь гусар, влетевший в непогоду в церковь, ставший рядом с невестой и велевший батюшке начинать венчание был самым настоящим разгильдяем! Но этот самый разгильдяй уже не мог позволить себе повторно жениться, несмотря на то, что никаких его паспортных данных в церковных книгах не содержалось! Просто совесть не позволяла. И много ли сейчас у нас приличных и порядочных людей, которые могли бы более или менее соответствовать тому самому лоботрясу начала XIX столетия? Еще в 50-е годы прошлого века, парень, нагулявший с девушкой ребенка, считал своим долгом на ней жениться. Сейчас же, чаще всего требует сделать аборт или попросту бросает ее, так как это - "не его трудности".
Проблема заключается в том, что институт отечества в нашей стране практически ликвидирован. Отцовство, мужское достоинство, передается не столько даже от отца к сыну, сколько от деда к внуку. А в истории России в течение последних ста лет мужчин буквально снимали слоями, начиная с 1914-го года. Вспомним: Первая Мировая, Революция, Гражданская, Военный коммунизм, ГУЛАГ, Высылка за границу творческой интеллигенции, Коллективизация, Чистка партаппарата и высшего офицерского состава, Великая Отечественная, послевоенный сталинский террор, Афган, Чечня. Я понимаю, что не только мужчины попали под это Красное Колесо, но, в первую очередь, - именно они. Уничтожались самые сильные, самые хозяйственные, самые умные, самые деловые, самые умелые. Иначе, как тотальным геноцидом это не назовешь. Учитывая же возрастающее количество неполных семей, становится совсем грустно, ибо мать, при всем уважении к ней, не способна бывает воспитать в мальчике настоящего отца. И в стране, в которой проблематично найти человека, от 20-ти до 50-ти лет, который хорошо помнил бы своего трезвого родителя, не говоря уже о пращурах, которых даже по имени мы знаем, разве что до третьего колена, скорее приходится удивляться не столько отсутствием, сколько появлением мужчин - непонятно откуда берутся!
По-видимому, кто-то очень "умный" старался, т. к. такая задумка впервые, согласно мировой литературе, пришла в голову египетскому фараону Рамсесу II, который, как свидетельствует Библия, издал указ, запрещающий повивальным бабкам оставлять в живых рождавшихся еврейских мальчиков (см.: Исх 1:15,16). И, как мы знаем, сорок лет потребовалось для того, чтобы под водительством Моисея скопище рабов превратилось в народ. С. С. Аверинцев эту акцию египетского владыки назвал удивительно точно: "прещение вольной мужественности"[2]. И пока эта вольная мужественность у нас не возродится, не будет и отечества.
А для того, чтобы возрождение началось, необходимо каждому мало-мальски осознающему себя мужчиной не бояться и поднять на свои плечи полную меру ответственности, дарующей мужское достоинство. Оно заключается, прежде всего, в умении принять другого человека, в умении чувствовать его буквально своей кожей, что по-настоящему возможно только, если любишь. "Я тебя люблю", означает: " Я хочу, чтобы тебе было хорошо! Я хочу для тебя благого!" Более того, это означает, что я хочу, чтобы тебе с каждым мгновением становилось все лучше и лучше. Ведь любовь - это бесконечно и постоянно возрастающее чувство и желание блага для другого. Но, увы, мы так любить не умеем. Чаще всего мы любим так: "Я хочу, чтобы тебе было хорошо, но … только со мной…" Или так: "Я хочу, чтобы тебе было хорошо. А … что мне за это будет?" Но эти две последние парадигмы уже не имеют ничего общего с любовью, которая по природе своей жертвенна. Вообще-то человек, наверное, совсем не может без любви. Но вот направление этого чувства бывает различным: либо на другого, либо, увы, чаще всего, на самого себя. И чем в большей степени я способен повернуть этот вектор на другого, тем в большей степени я становлюсь исполняющим Божие предназначение о себе.
У Пастернака есть формула: "Цель творчества - самоотдача, а не шумиха, не успех". Но она не вполне верна. Самоотдача является целью не только творчества, но и не в меньшей степени также и любви, и поиска истины. По большому счету, она является целью и смыслом всей человеческой жизни. Сам Христос формулирует это словами: Блаженнее давать, нежели принимать (Деян 20:35). Бог есть Творец, Бог есть Любовь, и Бог есть Истина. Эти положения очень четко выявлены в тексте Священного Писания, и их триединство составляет одну из тайн Святой Троицы, ибо одно без другого попросту не существует, или, точнее, существует в некоем уродстве. Творчество без Истины - это сизифов труд. Любовь без Истины - это кумиротворчество. Творчество без Любви - это Хиросима. Любовь без Творчества - это рутина. Только человек наделен Богом этими прерогативами, ибо может любить, творить и искать истину. Они переживаются в сходных ощущениях и являются вполне внятным проявлением образа Божия в человеке. Апофеозом же любви является Голгофа - предельная самоотдача: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин 15:13).
По большому счету, полюбить другого человека и пожелать разделить его судьбу, означает принять на себя подвиг служения ему, сделать все от себя зависящее, чтобы он был счастлив[3], и через созерцание счастья другого самому становиться счастливым. И в соединении судеб двоих открывается парадоксальная математика, ибо разделенная боль - это половина боли, а разделенная радость - это двойная радость. Это возможно лишь тогда, когда двое становятся единым целым, когда не жалеют ни сил, ни времени для счастья другого, ибо по сути своей каждый делает все для самого себя.
Именно это и предусматривает Таинство Венчания, которое начинается с акта потрясающего доверия жениха и невесты - обручения, когда брачующиеся встают в притворе храма, и священник, соединяя их, подводит жениха и невесту к аналою, вручает им свечи и после молитв обручает их. В обыденной жизни эта часть венчания, наверное, сопоставима с тем, что называют помолвкой. Та символика, те знаки, которые, так или иначе, проходят через все Таинство, показывают суть его и суть того, что происходит. Свечи, вручаемые молодым, являются символом горящей человеческой любви, обращенной друг к другу и к Богу, горящей молитвы, когда жених и невеста испрашивают у Господа Бога помощи в предстоящем жизненном пути, не мыслимом без Его водительства. Как во время оно Творец поставил Адама и Еву друг перед другом в раю, так и священник подводит жениха к невесте, как бы знакомя их. Это говорит о том, что Бог открывает им духовное видение красоты избранников. Наши прародители в Эдеме - саду наслаждений - были обнажены, то есть совершенно открыты друг другу в своей незащищенности, не мыслимой без беспредельного доверия друг другу. Не менее важным символом являются кольца. В древние времена именно перстнем, 'печаткой', неграмотные люди скрепляли документы любой важности. Он был строго индивидуальным, неповторимым и являлся, по сути своей, удостоверением личности, личной подписью. Жених и невеста, протягивая друг другу кольца, обмениваются ими трижды, то есть не случайно, а глубоко взвесив все, и получают из рук своего спутника, как жест этого доверия, право принимать друг за друга любые решения[4]. Кроме того, кольцо, круг, золото являются символом вечности, и обручение является свидетельством постоянства союза мужчины и женщины.
Само Таинство брака в Церкви возникло не сразу. Сначала жених и невеста просто приходили вместе на исповедь, затем причащались, и священник благословлял их. Венчание вышло из Литургии и некоторыми своими фрагментами показывает сопричастность ей - самому главному Таинству Церкви. Исповедь и причастие помогают человеку пребывать в лоне Церкви. И замечательно, когда молодые люди, сознательно подходя к судьбоносному моменту своей жизни, подводят покаянием черту под всею предыдущей и, очистившись искренним исповеданием своих грехов, как с чистого листа, начинают новую жизнь.
Раньше два чина были разъединены. Сначала совершалось обручение, а через некоторое время - непосредственно само Венчание. Сейчас в нашей богослужебной практике эти две части соединены вместе, и после обручения священник ведет жениха и невесту из притвора к Алтарю. Важнейшей целью брака является чадородие, и священник или диакон во время этого шествия, вознося молитвы, в частности провозглашают: "И буди жена, яко лоза плодовита". Говорят, что один диакон как-то ошибся и вместо 'лоза' провозгласил 'коза'. Его подняли на смех, мол, куда же это они детей девать будут. Но вдумаемся, сколько на виноградной лозе - не на кисти! - плодов и подивимся церковному дерзновению, испрашивающему у Бога такой немыслимой щедрости.
Все это движение из притвора к Алтарю символизирует путь жизни новобрачных. По сути своей - это вхождение в храм нового живого организма, семьи, которая в Православии воспринимается, как малая церковь. Я глубоко убежден, что всякий человек, переступающий мало-мальски всерьез церковный порог, в глубине души, быть может, и, не сформулировав точно цель своего прихода, но все равно оказывается в храме только по одной причине, которую я бы выразил следующими словами: "Я хочу в Рай!" Действительно, если спросить у любого, стоящего в церкви, не хочет ли он в ад, то мы получим отрицательный ответ. Если мне все равно, если мне наплевать, где я окажусь, то я попросту этого порога не переступлю.
Самым древним рукотворным храмом на земле явился Ноев Ковчег. Как известно, он был трехъярусным. Всякий храм: и любой христианский, и Соломонов, и даже языческие - построены были по его образу и имели три части: внешний двор, внутренний двор и Святая Святых. У нас - это паперть, трапезная часть и Алтарь. То есть любой храм - это корабль, который плывет по воздвигнутому бурей напастей житейскому морю. А пунктом его назначения является Царство Небесное. И если я на этот корабль сяду, то, глядишь, до Рая доплыву.
И вот, оказавшись на этом судне, я, естественно, поначалу веду себя смирно и, боясь ошибиться, постоянно справляюсь и интересуюсь у более опытных прихожан о правилах поведения. Но, освоившись, начинаю делать резкие телодвижения и даже безобразничать. Тогда волной меня смывает с палубы, и, оказавшись в пучине, я кричу: "Спасите!" - спеша на покаяние. Батюшка накрывает меня епитрахилью и, как при помощи веревочной лестницы, вновь принимает меня на борт корабля. Пока я мокрый и замерзший, я притих, но, обсохнув, вновь принимаюсь за свои выкрутасы, и другая волна опрокидывает меня в море. Так и кувыркаюсь.
Конечно, я могу, взяв шлюпку (читай - малая церковь), отправиться в хорошую погоду со своей семьей на необитаемый остров и устроить там пикник. Но при этом я обязан помнить о необходимости возвращения на корабль и о том, что если я через чур задержусь, то весельной тяги мне может не хватить, чтобы это судно догнать.
Я думаю, этот образ неплохо показывает пребывание человека в Церкви и ее спасающую роль. Многие семьи рушатся как раз из-за недооценки этого важнейшего момента. Если я систематически и искренно рассказываю на духу обо всех тревожащих меня моментах семейной жизни, если я, прежде всего, ищу свою собственную неправду и всеми силами пытаюсь с помощью Божией и советов священника ее искоренить, то шансов выплыть в этом море и не разбиться о соблазны у меня куда больше. Если я постоянно участвую в Божественной Литургии, то есть являюсь очевидцем Божьего присутствия в мире и причастником Его естества, то основы этого горнего бытия могут быть усвоены, как образ бытия семейного. Малая церковь не может существовать вне великой. А если я перестаю участвовать в церковной жизни, я попросту теряю приток благодати, поддерживающей меня в Божьей Правде. И неразумно рассчитывать на то, что смогу удержать дары, излитые на меня однократно в Таинстве Венчания. Поэтому молодых и вводит священник в самое средоточие церковной жизни и первым делом вопрошает каждого из них, по доброй ли воле и по любви ли они решились соединить свои жизни. Отрицательный ответ любого из супругов предусматривает обязательное прекращение Таинства![5] И очень важно, чтобы в этот момент молодые посмотрели в глаза друг другу, чтобы не получилось, как в пушкинской "Метели": "Не он!".
Войдя в храм, жених и невеста встают на белое полотенце, которое символизирует облако или, если хотите, ковер-самолет. Именно так, потому, что Церковь есть Небо на земле. На это Небо новобрачные и восходят. И в этом смысле брак есть начало небесного бытия, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них (Мф 18:20). Влюбленные обычно не чувствуют под собою земли. Они как бы парят над ней, ни кого не замечая. Так по-настоящему себя ощущают, так поглощены друг другом, что, казалось, больше никто им не нужен. Но во время начальной части Венчания читается молитва, в которой священник вспоминает всех тех, кто участвовал в создании института семьи, кто так или иначе эту чистоту брака довел до нашего с вами времени: Адама и Еву, Авраама и Сарру, Исаака и Ревекку, Иоакима и Анну, и многих других древнейших праведников, которые своей верой и преданностью Богу и друг другу все сохранили и сумели до нас донести. Священник молится о новобрачных, взывает к Богу с пожеланием, чтобы в их доме было сполна пшеницы, вина, елея и "всякой благостыни", то есть, чтобы не было ни в чем нужды, и в конечном итоге говорит: "…да даруют и купно сущим с ними вся, яже ко спасению прошения". Этим людям, которые летят над всем миром, не чувствуя от счастья земли под ногами, он вдруг напоминает о том, чтобы они всегда с любовью относились к тем, кто рядом с ними, с кем придется пересечься в жизни, и чтобы они ни в коем случае не забывали нужду ближних. В этом, по-моему, проявляется удивительная трезвость Церкви.
Муж и жена, жених и невеста являются друг для друга ни много, ни мало, а царем и царицей. Во время Крещения человека облачают в ризу белую: царскую и священническую, - то есть каждый член Церкви является царем и священником Бога Всевышнего. Во время Венчания эта мысль подчеркивается с сугубой силой. Выше чище и главнее друг друга для новобрачных кроме Господа Бога в этом мире нет никого. Они действительно очень близки. В этот момент в молитвах вспоминается вопль Адама на весь мир, на всю Вселенную, о своей жене, как кости от костей. Столь же тесно спаянными друг с другом должны стать и молодые. Венчание и происходит в эту единую плоть, поэтому супруги и называются половинками, и здесь необходима их вера в то, что Господь так скрепит их брак, так сопоставит их в полное единомыслие, что они будут ощущать себя единым целым.
Воспитанные при советской власти, мы привыкли относиться к царям, как к привилегированным особам, которым все дозволено. Однако, в идее своей царское служение - это служение жертвенное. Только Царь может принести себя в жертву за свой народ. Это подчеркнуто в жертвенном царском служении Христа. И недаром на голгофском кресте в качестве Его вины было начертано "Царь Иудейский", то есть Царь народа Божьего. И, подчеркивая царственное достоинство жениха и невесты, священник возлагает на их головы венцы. Отныне они должны служить друг другу. И эти венцы являются в этом смысле еще и мученическими. Слово 'мученик' на греческом языке означает 'свидетель'. Всею своей жизнью новобрачные обещают засвидетельствовать друг другу свою верность и свое жертвенное служение в подлинной любви.
Браки совершаются на небесах. Действительно любовь делает человека сопричастником горнего мира. Но в Православии Венчание, как, и любое другое Таинство, мыслится действием, совершающимся Самим Богом. После возложения венцов священник, воздев руки к верху, трижды возглашает тайносовершительную молитву: "Господи Боже наш, славою и честию венчай я!" 'Я', по-славянски - это местоимение третьего лица множественного числа, то есть 'их'. Не батюшка, а Сам Бог совершает соединение людей во едино. Человеку это невозможно. Человек может только приготовить себя к восприятию Божией благодати и хранить ее в чистоте своего сердца. Он может только войти туда, где Христос присутствует на свадьбе своего друга и соратника Симона Кананита. Это хорошо подчеркнуто Ф. М. Достоевским, когда он говорит, что ни горе, ни боль, а именно радость посещает Господь своим первым чудом. На свадьбе вдруг не хватило вина. Мы, наверное, плохо себе представляем брачный пир на Востоке и ответственность жениха по этому поводу. Нехватка чего-либо на столе - это позор. Сама Божия Матерь взывает к Спасителю и просит Его помочь в этой ситуации. На что Он отвечает: еще не пришел час Мой (Ин 2:4). Однако Она подзывает служителей и говорит им, чтобы они сделали то, что им скажет Иисус. И Христос этого позора не попускает. Он повелевает наполнить кувшины водой и, почерпнув, принести распорядителю пира. Архитриклин, отведав содержимое и оценив, говорит с особой похвалой: всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе (Ин 2:10). Мы и входим в евангельское пространство, в эту самую Кану Галилейскую, где присутствует на пиру Сам Бог, и жених и невеста вкушают это самое вино, благословленное Господом.
В эллинском мире существовала ругательная поговорка: "Он пьет вино неразбавленное водой". Это говорилось о человеке, который так низко пал, что хуже о нем и сказать нельзя. При этом во время венчания употребляется именно неразбавленное вино не для обличения новобрачных в неумеренности, а как символ крепости их союза. В наше время крепостью вина, трудно кого удивить. Существуют "умельцы", способные запивать спирт водкой, чтобы не было очень уж сурово. Но древний символ, наполненная до краев чаша, содержит в себе крепость, радость, сладость и горечь - все, что может встретиться на жизненном пути. И это вино жених и невеста выпивают в три приема до конца, помогая один другому.
Одной из важнейших задач Церкви является учительство. Кроме молитв, которые читаются при богослужении, эту функцию берет на себя чтение "Апостола". Но так как мы, чаще всего, являемся нерадивыми учениками, то и воспринимаем его довольно фрагментарно и, к тому же лишь то, что нас устраивает. Для мужчин особым бальзамом на сердце является фраза, которую всегда все помнят и попрекают своих жен: "жена да боится своего мужа" (Ефес 5:33). Но если мы хорошо вслушаемся в самый текст, то поймем, что центральной мыслью этого послания является то, что взаимоотношения мужа и жены должны строиться по образу заботы Христа о Церкви. Как Христос - глава Церкви, так и муж на себе несет всю полноту ответственности за всю семейную жизнь. Должно быть единоначалие, и не может быть никогда никакой анархии. Но если муж и жена являются единой плотью, то, что же ты за человек такой, если не будешь холить и лелеять, греть и хранить эту плоть всеми своими силами? Прежде всего, идет призыв к главе семейства - блюсти, сохранять свою жену так бережно, чтобы ей было радостно жить под такой надежной опекой. В языке простого русского народа в XVIII-XIX вв. практически не существовало выражений любви. Бабы, желая похвалить своих мужиков, обычно говорили: "Мой милый меня жалеет". Эта жалость - начало любви, бережного отношения к своей супруге. Поэтому, если ты действительно нежно относишься к ней, то и она "да боится мужа".
Очень интересный термин: 'Страх Божий'. Мы все призваны к нему: Начало мудрости - страх Господень (Пс 110:10). Но Иоанн Богослов, прекрасно знавший и исполнявший всей своей жизнью самую великую Божию заповедь: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем и всею душею твоею и всем разумением твоим (Мф 22:37) утверждает, что в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение (1 Ин 4:18). Страх, к которому призван человек - это необычайно трепетное отношение, боязнь оскорбить, сделать что-то неприятное близкому и любимому. Но это ни в меньшей степени относится и к мужчине.
Мне пришла в голову интересная мысль, которую, кажется, я давно знал, но оформившаяся только сейчас: во взаимоотношениях между людьми и, в особенности, между мужчиной и женщиной всегда есть вещи, до которых одному надо дорасти, а другого поднять. И этот процесс взаимного обогащения и возрастания - нескончаем. Условиями его осуществления являются доверие и признание равного достоинства друг друга. Полагаю, что это - одна из верных формул любви. Каждому из супругов необыкновенно важно и приятно осознавать, что они друг друга поднимают, зная при этом, что и он, и она стали другими не без личного участия каждого и (здесь нет никакого самодовольства, но лишь великая радость осознания факта) - несказанно лучше и прекраснее! Причем первые плоды этого взаимного влияния друг на друга созревают очень рано. Их наличие является одним из необходимых условий брака. Это царский путь, когда люди не соблазняются рутиной, без самодовольства ищут горнего мира и постоянно восходят на Небо, увлекая за собой друг друга. Тогда им не скучно.
Но этот путь уже происходит на земле, потому что после чтения благовестия от Иоанна о браке в Канне Галилейской и личного присутствия новобрачных на этом пиру, и вкушения ими вина, священник, соединив руки мужа и жены епитрахилью, начинает крестный ход вокруг аналоя с Евангелием. Отныне жизненный путь православной семьи возможен только в сфере действия этой Книги. Во время троекратного обхождения подножие - тот самый ковер-самолет - убирается из-под ног молодых, и они спускаются в мир дольний, хорошо запомнив все то, что было с ними во время богослужения, то есть пребывания на Небе. Венцы убирают, и молодым провозглашается торжественное многолетие.
Дальше начинается совместный жизненный путь молодых. И задачей их отныне становиться удержать внутри себя тот отблеск райского бытия, который им был достоверно показан, сохранить отношения чистоты и теплоты, дарованные им Божиим Промыслом. И, как показывает житейская практика, задача эта отнюдь не из легких - слишком уж много соблазнов встает перед ними.
Одним из главных препятствий на пути счастья оказывается неверное отношение к своей половинке, когда, совершенно незаметно, возникает подмена точки приложения творческих сил и устремлений человека во взаимоотношениях "Я" - "Другой", и вектор перемещается с него на меня. До сих пор я вглядывался и всматривался в глубину этого человека, а теперь начинаю подсчитывать барыши от общения с ним. Стоит только встать на этот путь, как тут же легко почувствуешь себя обделенным. К сожалению, очень не трудно убедить себя в том, что ты не добрал, что тебе не додали куска от семейного пирога, ведь какая-то правда в этом есть. Мы так устроены, что нам всегда не хватает любви. Мы всегда жаждем любви, мы всегда жадны до любви, и никогда не может быть ее преизбытка, если ее эталоном является любовь Божия к нам.
Но то-то и оно, что мое ощущение Рая, которое я переживаю от близости с другим человеком, возможно лишь тогда, когда я отдаю. Мы забываем, что и наша любовь, сколь бы она не была велика, все равно несовершенна. Нам кажется, что мы-то как раз отдаем все, что можем. Ан - нет! Мы тоже не додаем, хотя и думаем, что все посильное выполняем. И тогда возникают претензии к ближнему, которые могут быть устранены лишь доверием к нему, пониманием, что он тоже делает все возможное по своим силам. Законы жизни духовной абсолютно противоположны законам этого мира, в котором, чем больше хапнул, тем больше приобрел. В мире горнем - чем больше отдал, тем больше у тебя есть. И самое удивительное, что все это мы знаем на практике нашей духовной жизни. У нас, безусловно, у всех есть опыт радости от благодарного взгляда другого человека, сердце которого мы сумели согреть своим участием. Но мы можем попасться на саможалении. И Церковь дает универсальный рецепт для преодоления этого соблазна: "В своей благожелательности", - рекомендует она - "предупреждайте друг друга". Мне это легче было понять на примере "от противного". В детстве, в постоянных потасовках со старшим братом, мне, естественно, доставалось всегда больше, чем ему. Но я бывал вполне удовлетворен, если мне удавалось стукнуть его последним. Так и в семейных отношениях, хорошо бы взять на вооружение этот принцип и, не ограничивая квоту благодеяний в отношении самого близкого и любимого для тебя человека, как можно больше делать для него приятного, не считаясь с тем, что получил в ответ.
Вторым моментом, являющимся бомбой замедленного действия, разрушающей семейные отношения, является обидчивость. Отстаивая категорическое убеждение о том, Что Православие есть очень невыгодное (с точки зрения мира сего) миросозерцание, неминуемо прихожу к выводу: "Я должен всем, а мне - никто". Развитие этой дилеммы приводит меня к положению о том, что я обязан ко всем относиться хорошо, а хорошее отношение ко мне - это дар, за который мне следовало бы быть благодарным дарящему. Требовать же к себе хорошего отношения я не имею права. А, следовательно, по большому счету, я не должен и обижаться на плохое ко мне отношение.
Есть, правда, некий образ, помогающий верно ориентироваться в семейных коллизиях. Каждый из нас достаточно неплохо знает себя и по своему личному опыту довольно хорошо помнит, что принципиальной задачи кого-либо обидеть, сделать кому-либо гадость, тем более своим близким, перед ним обычно не стоит. Но при этом мы помним те моменты в нашей жизни, когда, не смотря ни на что, на нас все же обижались наши родные. Но если я никого не хочу обидеть, то с какой стати мой близкий хочет обидеть меня? Чаще всего такие обидные действия оказываются следствием оплошности, усталости, потери концентрации обижающего, к которым всегда можно проявить снисходительность[6]. И тогда, как палочка-выручалочка помогает вопрос: "Если он хочет меня обидеть, то зачем делать то, что он хочет? А если не хочет, то зачем обижаться?". Безусловно, должна быть выработана адекватная форма взаимоотношений между супругами, которая ведет к взаимопониманию. Мы очень часто это недооцениваем. Ведь можно назвать человека дураком, и он совершенно спокойно к этому отнесется, а можно назвать его умным, и тот по гроб жизни этого не забудет. Главное - как сказать.
Чудесная учительница математики в моей школе, Роза Михайловна Садовская, без всяких задних мыслей во время дополнительных занятий сказала ученику, отвечавшему у доски: "Ты что дурак, что ли? Ты что пишешь?" Тот совершенно спокойно все исправил и ушел. Но присутствовавшая при этом другая преподавательница тихо возмутилась непедагогичным высказыванием коллеги. Роза Михайловна встрепенулась, поняла, что ляпнула что-то не то. Но, как бы извиняясь, произнесла: "Ты знаешь, я бы этого никогда не сказала, если бы он на самом деле был таким". Но здесь важна реакция ученика. Он ведь совершенно не стушевался и нормально закончил свою работу - педагог разговаривала с ним на адекватном языке.
Очень важна интонация. И очень важно умение слушать. Слушать ведь можно по-разному. Можно слышать то, что произносится. И это - не самый худший вариант. Можно слышать то, что хочешь услышать. В обыденной жизни это происходит чаще всего и приводит порой к разрушительным последствиям. А можно слышать то, что тебе хотят сказать. И это - самое главное. Но надо очень внимательно вслушиваться. Можно даже слышать без слов. В фильме "Тот самый Мюнхгаузен" любимая приходит к сидящему в тюрьме барону, и они беседуют, не раскрывая ртов, чем приводят в негодование охранников: "На свиданиях принято разговаривать!". Но ведь они и так разговаривали! Просто это другой уровень общения. Я думаю, многие по-настоящему любящие друг друга пары не раз радостно поражались ситуациям, когда на фразу одного из них другой говорил: "Ой! Я только что об этом подумал!".
Лучшим средством, рассеивающим все невзгоды, является ласковое и нежное отношение друг к другу. Как сказано замечательным поэтом Булатом Окуджавой: "Давайте говорить друг другу комплименты… Давайте будем жить, друг другу потакая…". К сожалению, мы очень боимся такой открытости. Нам кажется, что мы, таким образом, проявляем слабость, забывая о том, что Сила Божия совершается в немощи (2 Кор 12:9), что не может быть слишком много доверия по отношению к любимому человеку. Образ беспредельного доверия к нам людям явил Сам Бог, распятый на кресте, и другого образа подражания Он нам не оставил.
В своей любви человек с необходимостью уязвим. Вся радость общения основана на обнаженной доверчивости друг к другу, когда нет никакого пространства и ничего, чтобы могло разделить двоих. Это полное проникновение одного в средоточие другого, сопряженное с огромным желанием впустить внутрь себя своего любимого полностью без всяких ограничений, Оно связанно с абсолютным раскрытием себя ему. Подлинным условием такого взаимного служения является прекращение всякой лжи, вплоть до умолчания и утаивания каких-либо секретов, такое доверие друг к другу, когда я знаю, что буду принят абсолютно весь, даже с теми страшными потаенками своей души, в которых мне самому себе стыдно признаться. Здесь человек проходит через опыт Страшного Суда. Но без Страшного Суда невозможен Рай. С одной стороны, невозможно поднять глаз, ибо все содеянное тобой обнажено до предела, и все могут лицезреть тебя во всей твоей неприглядности. С другой, есть надежда, что до твоих грехов, может быть, другим-то дела и не будет, ибо все будут сосредоточены на своей неправде. В любви ты полностью отдаешь себя на суд другого. Но если он тебя принимает, то рождается удивительное ощущение равенства и доверия, основанное не на равенстве в грехе, а на равенстве во взаимном прощении и принятии друг друга, приподнимающее любящих над бренностью бытия. По настоящему любящие способны всю жизнь нести на себе друг друга.
Беда людей, не нашедших ответной любви, в том, что они боятся по-настоящему открыться из-за недоверия к другому человеку. Да, наверное, у каждого из нас есть опыт ран и боли, полученных от неосторожных слов, произнесенных в ответ на наше доверие, но это недопустимо абсолютизировать. Выбор спутника жизни - это всегда путь проб и ошибок в поиске своего самого близкого. Ведь жена (или муж) может быть красивой или некрасивой, худой или толстой, стройной или кривоногой, доброй или вздорной - это не имеет никакого значения. Значение имеет лишь одно: родная (родной) или нет! В этом поиске необходимо всматриваться и не бояться раскрыться, не бояться незащищенности и своей собственной ранимости. Опыт ран необходим в дальнейшей жизни, чтобы знать путь к примирению, ведь совсем без ран не обойтись. И раскрытие друг другу навстречу - это тоже явление постепенное, когда и я определяю сферу болезненной чувствительности близкого мне человека, чтобы как можно реже в дальнейшем внедряться в нее. Но в конечном итоге этот путь взаимного раскрытия и проникновения порождает обнаженную открытость и беспредельное доверие друг ко другу, что сопряжено со взаимной благодарностью, поощряющей эту открытость.
Но доверие друг другу парадоксально. Оно предусматривает поддержку любимого во всей его правде, даже если она чревата испытаниями, ведь путь православного человека - всегда есть поиск Правды Божьей, к которой и стремится правда человеческая. А это - всегда крестоношение. И оно часто идет в разрез с благополучием. Но оно никогда не идет против блага. Моя мать, дочь священника, пережившая сталинские времена, выходя замуж за отца, знала, на что идет, и довольно реально представляла себе в будущем Сибирь.
Доверие друг другу - необходимое условие, без которого люди не становятся родными. В фильме "Тот самый Мюнхгаузен" герою, для того чтобы доказать, что он и есть тот самый барон, необходимо повторить один из своих подвигов - слетать на Луну. Злопыхатели и завистники все рассчитали, заложив в пушку влажный порох. Произойдет лишь падение тела барона в нескольких метрах и будет доказано, что никакого полета на Луну не было, а, значит, это не тот самый Мюнхгаузен. И, прощаясь с фрау Мартой, барон просит ее сказать ему что-то самое важное на прощание. И на все ее слова, даже слова о ее любви, он сокрушенно говорит: "Не то! Не то!". И лишь после ее отчаянного вопля: "Барон, там порох сырой!" - он восклицает: "Только по-настоящему любящая женщина может сказать такое!". Любящая, потому что верит ему, что он никогда не врет, и, если сказал, что второй раз слетает на луну, значит слетает.
Всякий грех замешан на лжи, ибо сатана отец лжи, и без нее он не может обойтись. Однажды, задав себе вопрос, от какого количества грехов может избавиться человек, если попросту перестанет врать вообще, даже самому себе, был поражен выводом: от всех - ибо всякий, даже самый мельчайший грех без лжи обойтись не может. В настоящей любви не может быть вранья, и значит, это небольшой кусочек Рая, открытый каждому, и здесь происходит непостижимое для ума соединение двух людей. Я никогда не мог понять, встречающееся в художественной литературе выражение: состояние опустошенности, как после близости с женщиной. Если есть любовь, если есть подлинное взаимное служение, то такое соединение может приводить только ко взаимному обогащению и наполнению, которые порождают ощущение великой радости бытия, потрясающей взаимной необходимости.
Мне недавно посчастливилось побывать на одной православной свадьбе. Было много здравниц и пожеланий, веселых шуток и приветствий. Одна молодая, но уже несколько лет замужняя женщина, делясь своим опытом, предупреждала о сложностях семейной жизни, о тяготах, о взаимном служении и мученических венцах. Ее внимательно слушали, но как только она закончила, все священники, как один, а их там собралось человек пять, воскликнули: "А радость?!!". Замечательно, что это воскликнули именно батюшки, что является показателем неханжеского их отношения к браку. Действительно именно радость от общения друг с другом является подлинным плодом доброй семейной жизни. Плотская радость настоящих супружеских отношений не существует вне духовной, духовная радость потоком перетекает в плотскую, и расчленить их невозможно. Дети, плоды этих отношений в таких случаях желанны и любимы. И по-настоящему счастливы те семьи, где нет ущерба этих отношений.
Есть еще один, пожалуй, самый страшный соблазн в семейной жизни: а действительно ли мой избранник является самым лучшим. И тогда человек начинает озираться по сторонам и сравнивать, и, в конечном итоге оказывается повернутым спиной к своей половинке. Так начинается измена. Прежде всего, это говорит о том, что в сознании человека не отпечатлелся факт избрания. В Священном Писании эта тема возникает в самом начале, когда Господь приводит весь мир к ногам Адама, и тот не находит себе пары, достойной его. Когда же видит Еву, то понимает всю ее несравненность и уникальность. Во втором случае патриарх Авраам, в поисках невесты для Исаака отправляет слугу на свою вторую родину. И тот ставит практически нереальные условия для определения избранницы: девица, которой я скажу: "наклони кувшин твой, я напьюсь", и которая скажет: "пей, я и верблюдам твоим дам пить", - вот та, которую Ты назначил рабу твоему Исааку (Быт 24:14). В стране, где существует острый дефицит воды, где она является драгоценностью, где существует постоянная борьбы за колодцы, от хрупкой девушки требуется, чтобы она добровольно через узкую скважину почерпнула воды столько раз, чтобы можно было напоить не только людей, но и караван верблюдов! Это показатель невозможного гостеприимства и радушия. Но только такой исключительной и может быть избранница для сына отца всех верующих. Это подчеркивается в Богослужении Венчания: "ходатайством водоношения обручити Ревекку открывый". И такое же избранничество дарует Господь каждому из нас, когда открывает наш взор на свою половинку. Эта исключительность уже открыта нам, и перед нами стоит задача сохранить ее в сердце своем и не искать больше ничего, потому что, если захочешь, то обязательно найдешь, ибо образ Божий есть в каждом человеке. Скандинавы, проторившие дорогу в доперестроечную Россию и окунувшиеся в ее быт, покровительственно и с сожалением говаривали нам: "Вы такие счастливые! Вы даже не представляете, какие вы несчастные!" Здесь прослеживается некая аналогия: пока я ощущаю себя вполне счастливым, мне не придет в голову смотреть на сторону; как только я начинаю крутить головой, отпадают проблемы, мешающие убедить себя в собственной несчастности. Но до чего же хитер лукавый. Ведь с грехом возможно бороться лишь тогда, когда он омерзителен, или когда я в этом грехе смешон сам себе. А тут человек легко убеждается в том, что в первый-то раз он ошибся, а вот сейчас пришло настоящее чувство. И это чувство подогревается ощущением святости любви. И переубедить такого человека практически невозможно.
Я знаю одного доброго семьянина, который, хорошо прожив с женой лет пятнадцать, вдруг встретил свою первую любовь, и чувства воскресли в нем с новой силой. Он долго таился, скрывал все, не желая расстраивать супругу, но при этом встречался со своей подругой, под видом командировок ездил с ней в другие города. Но она вдруг неожиданно умерла. К тому моменту уже все открылось, но супруга проявляла редкую деликатность. Казалось, что проще, вернись полностью в семью, тем более что жена и дети были ему дороги. Я имел с ним беседу. Говорил о православном взгляде на проблему, как мог, аргументировал, успокаивал и увещевал его. Но именно этого православного взгляда он и не принял. Куда дороже для него оказался опыт его любви. Он не принял всю ситуацию, как свой грех, судя по всему, крепко обиделся на Господа Бога и теперь предпочитает оккультные взгляды и верования церковным, из семьи формально не ушел, но возникла расселина, и теплоты взаимоотношений не осталась.
Для предотвращения этого соблазна не существует внешних аргументов. Наверное, первым условием обновления человека в данной ситуации является признание своей греховности. Но не бывает греха вообще. Существует конкретный грех, совершенный конкретным человеком. И не бывает греха только потому, что это грех. Недостаточно интуитивного ощущения греха. Важно понимать, почему это грешно. Всякий грех ломает Божии законы, которые все направлены к утверждению жизни и, прежде всего жизни вечной. И для борьбы с грехом очень важно уяснить, что именно корежит этот грех в Божьем установлении. Все должно быть пропущено через самого себя. И, может быть, начинать внутреннюю работу следует с поисков утраченного Рая. Не может быть измены без лжи. Причем не тогда, когда уже все решено, а тогда, когда начинается поиск чего-то другого, когда забвению предается открытый тебе Господом Божий образ. Когда начинаются сравнения своего избранника с другим, когда идут утайки, когда жизнь становится двойной. Тут уже Рай прекращается.
Но апофеозом любого греха является его убийственность, его смертоносная сущность, ведь грех есть смерть. Лет двадцать назад я как-то прогуливался со своим сыном, которого катил перед собой в прогулочной коляске, по тихой московской улочке. Навстречу нам торопливым шагом двигалась очень красивая женщина. Она казалась чем-то рассерженной. В полушаге, пытаясь поспеть за ней и всё время что-то объясняя, семенил мужичишка. Я не являюсь знатоком мужской красоты, но, по моим понятиям, он явно её не стоил. И вот в тот момент, когда мы поравнялись, красавица резко обернулась и в сильном раздражении бросила ему: "Ступай к жене!". Тот остановился, на физиономии его выразилось неподдельное удивление, как будто ему сказали непомерную глупость. На несколько мгновений он потерял дар речи и в порыве искренности, объяснявшем всё его состояние, воскликнул: "Да в гробу я её видал!". Невозможно по мимолётной встрече определить уровень взаимоотношений этой пары, и я хорошо понимаю, что этот человек вряд ли желал смерти своей жене, но в тот момент он на самом деле мечтал, чтобы её не было… Думаю, этот пример неплохо показывает смертоносную сущность измены, сколь бы благовидной она не казалась.
Но ведь в измене человек теряет ощущение, чувствование своего некогда близкого человека. Того, кого раньше он ощущал буквально своей кожей, когда боль и радость другого он воспринимал, как свою собственную. Теперь же возникает отчуждение и равнодушие. Некогда милый и родной становится чужим и ненужным. Эта жуткая катастрофа напрасно прожитой жизни, ушедших лет и потерянной молодости уже не трогает очерствевшего сердца. Но какая духовная беда должна была произойти с виновником трагедии, чтобы до такой степени нечувствия дошла его душа? И как возможно будет устроить свое второе счастье на несчастии другого? И как это совместимо с Раем? Конечно, люди сейчас научились держать удар, расходятся, находят себе других, но это - уже раздробленность, и одно воспоминание для меня показательно.
В самом начале своей медицинской деятельности я делал первые шаги в 36-й больнице. Там была опытная врач преклонных лет. Она вела одного довольно тяжелого больного. Как-то в коридоре послышалось некое оживление. Она вошла в ординаторскую и спокойно объяснила: "А! Родная жена пришла!". Дело в том, что за больным ходила вторая жена, но делала это с точки зрения того врача как-то не радушно. Мои коллеги обратили внимание на этот вырвавшийся из сердца термин - родная жена! Но ведь родной-то она осталась и после своей отставки.
Наверное, еще два момента, связанных друг с другом, как оборотная сторона медали, показывают несовместимость этого пути с Божьим предназначением. Великое благословение, чадородие, которое Бог посылает мужчине и женщине, в большинстве таких ситуаций оказывается нежелательным. Это впрямую говорит о принципиальной бесплодности таких отношений. Каковы последствия и каковы способы избежания этого благословения - известны. А с другой стороны, если все-таки дети появляются, то ненужными и неприкаянными становятся те, кто был рожден раньше, и растут они с глубокой раной в сердце, которая будет отдаваться болью всю последующую жизнь.
Но, с другой стороны, не лучшим выходом из положения является ревность и попытки всеми силами сохранить, точнее, привязать к себе своего любимого. Ревность и подозрительность - это прекращение любви, ибо это потеря доверия к любимому. Человек, разлюбивший меня, несчастнее меня, ибо он утратил мою любовь, а я знаю, что она велика. Он обделен, а не я, продолжающий его любить. Это не значит, что не надо вообще бороться за любимого человека, но нельзя использовать все средства. Порой необходимо отпустить его на свободу. Бог наш, Которого мы называем Богом ревнителем, любит каждого человека, как Отец, но не возбраняет ему веровать иначе, чем мы, православные, и даже избирать себе других богов. Он зовет, ждет, но не принуждает. А попытки всеми силами вернуть себе любимого хоть и трагичны, но, прежде всего, смешны и замечательно характеризуются фразой из фильма "Председатель" с Михаилом Ульяновым в главной роли: "Мой муж подлец! Верните мне моего мужа!".
Еще одним пунктом преткновения в семейных отношениях являются дети или, точнее, проблемы, связанные с их воспитанием. Естественно, что люди, воспитанные в разных условиях и впитавшие в себя различные культурные традиции, желают вложить в своих детей свое понимание жизни, и разногласия и разномыслия здесь неизбежны. Хуже, когда дети становятся средством родительского самоутверждения. Безусловно, это является показателем дефицита любви между супругами. Как только мы видим в ребенке какие-либо негативные проявления, мы тут же утверждаем: "В мать (отца) пошел!". Недопустимо устраивать разборки при детях. Недопустимо даже делать замечания друг другу при них. Если же муж и жена по-настоящему друг друга любят, то и детям передается теплота их взаимоотношений.
Господь призвал нас к бытию. Он жаждет видеть нас своими. Это возможно только тогда, когда законы мира Божьего живут и в нас, и мы солидарны с ними. Выбор всегда за нами. Таинство брака в своей сердечной искренности приоткрывает нам завесу Царства Небесного уже здесь на земле. Сохранить все в чистоте безмерно трудно, но с Божьей помощью возможно, ибо человек несет в себе отблеск Самого Создателя, Который очень верит человеку и знает, что тот может стать сопричастником святыни: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое (Втор 30:19).

[1] Это очень неплохо проиллюстрировано в х/ф "Старший брат", где герой, замечательно сыгранный Е. Леоновым, - прекрасный семьянин, но при этом неказистый мужчина и малоуспешный человек, довольно быстро выводится на чистую воду случайными новыми знакомыми. И его близким, совсем не осуждающим своего отца, становится известно о его юношеском романтическом приключении. Но лейтмотивом всего является при этом тирада героя М. Боярского о том, что нет такого человека, у которого нельзя было бы найти чего-либо такового за душой.
Я принципиально не согласен с этим положением и искренно верю в чистоту брачных уз, но неоднократно приходилось слышать на исповеди от мужчин, что они каются в "самом распространенном мужском грехе". Мы привыкли судить о других по себе и, впадая в грех, полагаем, что другие - такие же… Но, однако, есть и утешение. В одном из детективных сериалов наших дней, "Тайны следствия", один из героев, пожилой и опытный следователь с горечью произносит: "Не понимаю, как можно изменять своей жене?" На что молодой опер несколько свысока объясняет ему, что он человек прошлого века. Но тут же главная героиня, заместитель прокурора Каменская (Анна Ковальчук) заступается за него и говорит: "Нет, ты человек будущего века!" Возможно, что слово 'будущего' надо бы было написать с прописной буквы…
[2] Сергей Аверинцев "Боже - ты Бог мой!", Литературная газета № 2, 16.01.1991. Прещение - запрещение, точнее, прекращение.
[3] Эта мысль, как мне кажется, сквозит в романе Достоевского "Подросток". Молодой человек явно заинтересован поиском смысла жизни. Он сближается со своим отцом, очень противоречивым, но даровитым человеком, которого сильно уважает, и пытается через него получить ответ, как жить. Тот не вполне откровенен, но в какой-то момент отвечает из глубины и в несколько завуалированной форме: "…постарайся полюбить кого-нибудь или что-нибудь или даже просто привязаться к чему- нибудь" Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Л. 1972, т. 13. Подросток. С.172. Я это всегда понимал, как предложение сделать кого-нибудь счастливым. Отдаю себе отчет, что это практически невозможно, но цель - достойная. Невозможно сделать другого счастливым, но возможно способствовать его счастью.
[4] См.: Митрополит Антоний Сурожский "Таинство любви". Беседа о христианском браке. С-Пб, 1994. С. 22.
[5] В фильме "Тот самый Мюнхгаузен" такой отрицательный ответ обыгрывается, как демонстрация профанации брака.
[6] Я не беру ситуации патологической домашней тирании. Но здесь стоит учесть, что эта тирания никогда не возникает в самом начале семейной жизни, а, следовательно, она была попущена домашними и вовремя не пресечена в зародыше.