Утраченная радость воцерковлённости.


(Опыт построения катехизации.)

"Tu nos facisti in Te, Dominae, cor nostrum
inquietum est, donec requiescat in Te!"[1]


В Церковь всегда приходили и будут приходить люди, для которых вхождение в храм Божий является шагом трудным и, зачастую, непонятным, потому что это первый опыт в их жизни, сопряжённый с неизведанным для них стоянием пред лицом Божиим. В наши дни это особенно актуально, потому что в значительной степени утрачена преемственность поколений, но ещё не полностью потеряна тяга к подлинно духовной жизни. И от того, какой ответ получит человек в стенах Церкви, часто зависит, останется ли он там или нет. Православная жизнь строится на молитве, Евангелии и участии верующего в таинственной жизни Церкви. И для современного человека совершенно необходимо усвоение того, что молитва - это дыхание для души, Евангелие - вода живая, исповедь - баня, а причастие - пища. Иначе он (если не примет в качестве основополагающего для себя, что духовная жизнь, по крайней мере, ничуть не менее важна, чем жизнь телесная[2]) не сможет вырваться из обвивших его, как спрут, лап "мира сего" и навсегда останется с поистине унижающим подлинное человеческое достоинство определением: членом общества потребления. В Церкви всё пронизано смыслом. И усвоение этого смысла через постижение языка Церкви является одной из важнейших задач входящего в храм человека, от которого в свою очередь требуются значительные усилия.[3] Но, если человек не получит ответов на свои вопросы, он может уйти, соблазнившись скудностью мысли людей Церкви. И, соответственно, у тех, кто встречает вновь приходящих у церковного порога, появляется ответственность открывать сокровища Церкви, сокрытые от взора "мира сего". Сложность задачи усугубляется тем, что входящий не знает языка Церкви, и этот язык воспринимается им как чуждый и может его оттолкнуть. А язык "мира сего" легко может профанировать всё то, что бережно как драгоценность охраняется Церковью. И посему всегда будут возникать попытки перевода языка Церкви на язык "мира", которые, по сути, являются катехизацией, ставящей задачу не оттолкнуть и не профанировать, и при этом самим не стать источником соблазна для желающих войти.
"Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит (Мф.18:7), - свидетельствует Евангелие. Итак, зачем же нам нужны соблазны? "Я есмь путь, и истина и жизнь" (Ин.14:6), - говорит Христос. Но путь этот видим может быть только духовным зрением. И когда, избрав истину, мы движемся к ней, то все встречающиеся нам препятствия должны разбиваться о скалу нашей веры. Тогда мы и будем испытаны в верности, тогда мы и станем добре[4] и подвигом стойкости оправдаем Божий замысел о нас.
В последнее время в средствах массовой информации постоянно муссируется тема о двух извечно русских вопросах: "Кто виноват?" и "Что делать?". Мне всегда странно было воспринимать именно эту формулировку. Каким образом эти вопросы могут быть извечно русскими, если на Руси изначально, с момента принятия Православия, существовали ответы на эти самые вопросы? Ибо: кто виноват? - я; что делать? - молиться и каяться. Это - аксиомы православного сознания, и сами вопросы могли возникнуть исключительно, как следствие упадка религиозного духа в XVIII - XIX вв.. В мире может существовать только Правда Божия, а моя личная - возможна лишь тогда, когда она соединена с Господней. И если в жизни что-то происходит не так, как хотелось бы, то первый вопрос, который я должен попытаться для себя разрешить, не произошло ли моего отпадения от Божьего пути и как на него вернуться?
Оголтелая семидесятилетняя атеистическая пропаганда, казалось, не достигла желаемого результата. Подавляющее большинство наших сограждан являются людьми верующими и даже считают себя православными. Но вот то, что всё-таки удалось богоборческим силам, так это почти тотальное искоренение из сердец наших соотечественников понятия и ощущения Церкви.[5] А ведь русский народ давно воспринял слова св. Киприана Карфагенского: "Кому Церковь - не мать, тому Бог - не Отец!", - как выражение истины и практическое руководство к действию[6]. Сейчас мы путаем Церковь и с учреждением, и с организацией, т. е. с какими-то институтами, которые имеют к ней исключительно внешнее отношение. Церковь, прежде всего, есть тело Христово, по определению апостола Павла (Еф.1:23), а мы являемся частицами этого тела (Рим.12:5) или живыми камнями этого церковного здания (1Пет.2:5). Только мистически соединённые во едино мы движемся по пути спасения. И поэтому расхожее выражение: "А у меня Бог - в душе!", с пафосом озвученное Михаилом Задорновым, - воспринимается в православном мире не иначе, как профанация самой идеи Церкви. Да никто и не пытается спорить с тем, что Бог должен быть, прежде всего, в сердце человека. Вопрос ведь в том, как соединить эту свою искренность со служением Богу[7], ибо "вера без дел мертва" (Иак.2:20). А Церковь есть там, где двое или трое собраны во имя Христово (Мф.18:20). И, пока не определим для себя, зачем нам необходимо таковое единение, наша душа будет находиться в метущемся состоянии, ибо в православном Символе веры, а это по сути своей - программный документ верующего человека, есть очень чёткие слова: "Верую… во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь". Т. е. Церковь является предметом нашей веры[8]. А это значит, что я верую в то, что моё спасение происходит исключительно через Церковь, когда я соединяюсь с телом Христовым или становлюсь живым камнем этого Божьего дома. И действие это - таинственное, незримое и ощущается исключительно изнутри, и пока я не войду в церковное пространство, не смогу уловить Божие дыхание. И получается замкнутый круг: я не вхожу, потому что не понимаю, а не понимаю, потому что не вхожу. И, быть может, наиболее выпукло и осязаемо, это незримое Божье присутствие представлено в Таинстве Крещения, которое и открывает верующему человеку Врата Царства через рождение от воды и Духа (Ин.3:5)[9].
Очень важно, что для приведения человека в лоно Церкви необходимы восприемники. С одной стороны, они являются поручителями перед всею Церковью за крещаемого, с другой, сами обязуются воспитать чадо в верности православию. Учитывая формальный подход многих крёстных к сему "мероприятию", после которого обычно следует "более приятное и интересное событие" - праздничный обед, не лишним будет им напомнить о той ответственности, которую они на себя принимают. Им, крёстным, посвящены две молитвы в самом начале чина оглашения, где вспоминаются праведный Симеон, пророк Исаия и Матерь Божия, принесшая по Закону сорокадневного Младенца в храм Соломона, единственный в то время храм во всем мире, посвященный Единому Богу.
В подавляющем большинстве случаев у людей, принесших младенца к купели, отсутствуют какие-либо представления как о Симеоне Богоприимце, так и о величайшем Божьем пророке. И только смутные ассоциации с праздником Сретения Господня, как некое пантеистическое верование о встрече зимы и весны, показывают отдалённую причастность сознания к подлинному православию. Каких же христиан смогут вырастить эти воспитатели? Ободряет в таких случаях их искреннее желание духовно возрастать вместе со своими подопечными, которое они обычно бодро выражают на выше поставленный вопрос. Но, увы, это реальность наших дней, являющаяся горьким наследием нашего печального прошлого.
Между тем, в этих молитвах Церковь доносит до нас древнейшее предание о том, что праведный Симеон являлся одним из переводчиков Священного Писания евреев на греческий язык. Этот перевод был инициирован в III веке до Р.Х. указом египетского царя Птолемея Филадельфа, владевшего в те времена Палестиной, на которую также претендовали Селевкиды. Разговорным языком подданных (кроме иудеев - все язычники!) как Птолемеев, так и Селевкидов, - наследников державы Александра Македонского - был греческий. И с целью унификации и доступности всех верований (а все язычники не столько веротерпимы, сколько "всеядны") и предпринимался этот перевод. Поначалу сама идея переложения священного текста встретила в Синедрионе (верховное религиозно-политическое судилище иудеев) крайнее неприятие, как уход от языка Божьего и как профанация Священного Писания и угождение неверным. Но затем, по зрелом размышлении, с целью просвещения иноверных (прозелитов) и поддержки евреев рассеяния (эллинистов), которые могли забывать язык отцов, идея получила одобрение. С этой целью было призвано семьдесят два мудрых и благочестивых человека (так называемые 70 толковников), которые и предприняли подвиг перевода, названного Септуагинтой, или Переводом Семидесяти. Сколько времени осуществлялся этот труд сейчас сказать трудно, темп жизни был другим. Скорее всего, не одно десятилетие, если не больше, и вряд ли все избранные мудрецы приступили к деятельности одновременно. Факт лишь то, что он был закончен до Рождества Христова и одобрен и принят самим Синедрионом, как неискажающий духа Закона. И это очень важно.
Одним из этих толковников как раз и был праведный Симеон. Именно ему и досталось переводить пророка Исаию. Этот пророк в современной библейской критике назван ветхозаветным евангелистом за то, как он писал о пришествии Мессии. Знаменитая 53 глава его пророчеств, где он потрясающе, за семь веков, описывает Христовы страдания, является основным содержанием Проскомидии, приготовления к Литургии - главного православного богослужения. Эта глава, насколько я знаю, существует и в современном еврейском тексте, (нумерация глав может не совпадать), но современные иудеи её никогда не упоминают.
Камнем преткновения для праведника стало другое, более раннее место из пророка: се (вот), Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил (С-Нами-Бог, евр. Ис.7:14; Мф.1:23). Дело в том, что по-еврейски данный текст звучит не очень категорично: употребленный пророком термин alma не обязательно, в отличие от betulla, означает девственницу. Другое дело - контекст. Именно это слово выбрано бытописателем для определения невесты Исаака (Быт.24:16). И никто никогда не сомневался в девственности Ревекки. Точно также понимался праведником и смысл переводимого им фрагмента. Но на греческом такого разночтения быть не могло. Там либо parphenos, дева, либо gines, женщина. И толковник засомневался. Но был вразумлен Духом Святым: переводи, как знаешь; но раз усумнился, то, пока не узришь Сего Младенца, не увидишь смерти (Лк.2:26). И очень важно, что Септуагинта, где использовано слово parphenos, появилась на свет до христианской эры и была одобрено еврейским первосвященством.
И вот, на сороковой день от Рождества Христова, когда Младенец по Закону, по исполнении дней очищения, был принесен к Храму Своими Родителями, туда же Духом был приведен и праведный старец. Сколько ему было лет? - сказать трудно. Но только вот, для сравнения, Иосифу Обручнику, нареченному отцу Христа, было за 80 лет, а мы не называем его стариком. И, со словами гимна об исполнении Ветхим Заветом его предназначения[10], праведный Симеон, приняв на руки Богомладенца, внес Его в Храм Божий.
Удивителен текст молитв отрочати, младенцу, посвященных также и восприемникам, где в сжатой форме передано содержание Церковного Предания: Господи Боже нашъ, въ четыредесятный (сороковой) день младенецъ законному храму принесенный отъ Марии неискусобрачныя (не имевшей брачного искушения), и святыя Твоея Матере, и на объятияхъ праведного Симеона носимый, Самъ Владыко Всесильне, и принесеннаго сего младенца, явитися Тебе всехъ Творцу благослови, и на всякое дело благое и Тебе благоугодное возрасти, отгоняя отъ него всякую сопротивную силу знамениемъ воображения креста Твоего. <…> Боже Отче Вседержителю, велегласнейшимъ пророкомъ Исаиемъ предвозвестивый намъ, еже от Девы воплощение Единороднаго Твоего Сына и Бога нашего: иже въ последния дни благоволениемъ Твоимъ, и содействиемъ Святаго Духа, спасение ради насъ человековъ, безмернымъ благоутробиемъ отъ нея младенствовати изволивый: и по обычаю въ Законе святомъ Твоемъ по исполнении дней очищения, святилищу принестися претерпе Истинный Законоположникъ Сый: и на объятияхъ праведного Симеона носитеся изволи, <…> егоже и мы вернии подражание благодатию держимъ[11]. Т.е. подражая праведному Симеону и пророчице Анне, о которой упоминает евангелист Лука (Лк.2:36 - 38), крёстный и крёстная обязуются перед Богом и Его народом ввести своих крестников в ограду Церкви. И об этой ответственности им не стоит забывать.
Православие отличается необыкновенно серьёзным отношением к веществу[12], но это вещество несёт в себе поразительно ёмкую смысловую и символическую нагрузку. Если мы зададим себе вопрос, в какой воде мы крестимся, то вынуждены будем дать абсолютно однозначный ответ: в святой, ибо иначе это будет самое обычное купание. Но любая святая вода есть вода Иорданская - достаточно вслушаться в слова любого последования освящения воды: "И даждь ей (воде сей) благодать избавления, благословение Иорданово…"[13]. Т.е., когда нас крестят, мы, фактически, стоим на берегу текущего приблизительно в трёх тысячах километрах от Москвы Иордана, который, как известно, впадает в Мёртвое море. Грех, по определению Церкви, есть смерть, и все наши грехи, смываемые водами купели, текут в это море, где нет жизни. И именно при таком взгляде, при такой символике, яснее становится, от чего мы избавляемся через крещение, и смысл совершаемого высвечивается совершенно иначе.
Но, определив эту воду как воду святую, нам неминуемо придётся ответить ещё на один вопрос: каким образом она остаётся святой, если почти за две тысячи лет в ней омыли свои грехи тысячи миллионов грешников? Нам ведь в голову никогда не придёт полезть в ванну, в которой вымылся полк солдат, а здесь куда более тяжёлые, преисполненные человеческим нечестием воды. По сути своей - это же духовная канализация! Но мы сознательно погружаемся в неё, чтобы погиб в ней наш ветхий человек, ибо эти воды - не только иорданские, но ещё и воды Всемирного Потопа; недаром в чине крещения есть упоминание о сучце масличном, который голубица принесла праведному Ною, а елеепомазание есть знак примирения Бога и человека, начало освящения человека[14]. И мы умираем в этой воде по образу трёхдневной смерти Христа, знаком чего служит троекратное погружение: "Неужели вы не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мёртвых славою Отца, так и нам ходить в обновлённой жизни. Ибо, если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то и должны быть соединены и подобием воскресения… (Рим. 6:3-5)". И эта связь наша со Христом особенно явственно проявляется через осмысление Крещения Господня. Евангельский текст - предельно лаконичен, но вся драматургия события проступает сквозь скупые слова, замечательно проиллюстрированные А. Ивановым в его "Явлении Христа народу".
На переднем плане - Иоанн Предтеча, обращающийся к толпе с призывом о покаянии[15], ибо приблизилось Царство Небесное. И в это Царство невозможно войти преисполненным греха. А эту скверну необходимо омыть через крещение водою. И я, - говорит Иоанн, - крещу вас через погружение в эти иорданские воды в покаяние. Но вот Он, - и Креститель указывает на идущего вдали Иисуса Христа, - будет крестить вас Духом Святым и огнём! И Он настолько велик, что я, - продолжает пророк, - не достоин, наклонившись, развязать ремни Его сандалий (Мф.3:1-11; Мк.1:4-8)[16]. Но вот пройдёт несколько мгновений и Иисус, спустившись с горы и, подойдя к толпе, обратится к Иоанну, требуя у него крещения. Поистине пророк Божий, не имеющий слова лжи (а именно так он и воспринимается стоящими около него людьми), оказывается в страшно неуютном положении: только что он свидетельствовал всем о величии Идущего за ним, как Тот Сам готов принять от него служение, предназначенное грешникам. И Иоанн в оторопи взывает ко Христу: "Да Ты что? Это не Ты у меня, а я у Тебя должен креститься!". Но Спаситель его резко обрывает: "Оставь теперь; ибо так надлежит нам исполнить всякую правду!" (Мф.3:13-15). И эта правда заключается в том, что когда нас крестят, мы погружаемся вместе с Христом, в Троическом поклонении, в эти воды Иордана [17]. И Он, пришедший в мир для того, чтобы умереть за каждого из нас, соприкасаясь с этими смертоносными струями, именно здесь, именно в этот момент, ныне, воспринимает нашу греховность на Себя и исцеляет нас от смерти, даруя нам возможность вечной жизни, а сами эти воды делает животворными. Христос - единый безгрешный. Не восприняв нашего греха, Сам не сможет быть причастником смерти. И Его Крещение является образом Христова сошествия во ад, когда Он берёт на Себя грех всего мира, с тем чтобы пригвоздить его к тому самому древу, с которого началось наше отпадение от Бога, и, согнав с него обвившего это древо искусителя, спасти мир. Сам своею волею взойдя на Голгофский Крест, Он не оставит на нём места ни для какой лжи и в смерти Своей, душою сойдя в преисподняя земли, сокрушит врата царства смерти. "Крещение Господне, в дальнейшем развитии событий ближе всего походит на ужас Гефсиманского сада, на отлучённость крестной смерти и на сошествие во ад. Тут тоже Христос так соединяется с судьбой человеческой, что весь её ужас ложится на Него, и сошествие во ад является последней мерой Его единства с нами, потерей всего - и победой над злом.", - говорит владыка Антоний[18]. Недаром иконы Крещения Господня и древние изводы Воскресения Христова, иначе называемые Сошествием во ад, иконографически сходны - и там и там Христос погружён в глубокую пропасть. И ад не выдерживает Его чистоты, врата его разверзаются, и Сам Господь протягивает руку праведникам, чающим спасения. Т.о., крещение становится залогом нашего спасения, ибо отныне для нас появляется альтернатива рая и ада, которую не имел мир дохристианский[19]. И мы исповедуем едино крещение во оставление грехов, однажды, - но на всю жизнь.
Стоя у купели, входя в таинство, мы находимся на берегу Иордана за три тысячи километров от этой самой купели (если в Москве) и за почти две тысячи лет отсюда (в 27 году нашей эры)[20]. Т.е. время и вечность, пространство и надмирность - всё непостижимым образом переплетается в таинственном действии Божьем [21]. И мы исцеляемся не только от совершённых до крещения грехов, но и крестимся в жизнь вечную, получая теперь возможность противостоять злу внутри себя, ибо открываются нам двери покаяния, двери Церкви. И в этом смысле замечательна мысль о. диакона Андрея Кураева о протестантствующих, которые толпятся у входа в храм, но так туда и не догадываются войти - у них нет таинств [22].
Мы очень ясно понимаем, что таинство совершается Самим Богом. Священник перед освящением воды для купели читает молитву (обычно тайно, не вслух), где есть слова: "Ни, Владыко, едине благий и человеколюбивый, да не возвращуся смирен: но низпосли мне силу с высоты и укрепи мя к службе предлежащего Твоего Таинства, великого и пренебеснаго, и вообрази Христа Твоего в хотящем паки родитися моим окаянством…",[23] т.е., не смотря на моё, священника как человека, окаянство это таинство всё равно совершается, потому что его совершает Сам Христос вместе со всею Церковью; а перед Литургией диакон, подходя к священнику, возвещает: "Время сотворити Господеви!", т.е. пришло время действовать Самому Богу. Но и Бог действует при нашем искреннем, деятельном, сердечном участии, залогом чего является наша личная святость, понимаемая как "стояние перед Богом <…>, устремлённость(нашей) любви к Богу"[24].
Крещение начинается с чина оглашения, когда человека в полный голос представляют всей Церкви, а он, в свою очередь, изъявляет готовность следовать пути правды[25]. Священник читает заклинательные молитвы, которые запрещают нечистой силе властвовать над человеком[26]: "Запрещает тебе, диаволе, Господь, пришедый в мир, и вселивыйся в человецех, да разрушит твое мучительство…". Отныне бес не имеет власти над человеком и может действовать только путём соблазна. И когда ко мне приходят крещёные люди и начинают уверять, что их сглазили, порчу навели или что-нибудь в этом роде, я их попросту не могу понять. Для этого необходимо, чтобы сам человек проявил некоторую активность и дозволил бесу действовать в своей душе. Он должен раскрыть своё сердце и сказать: "Диаволе, заходи!". Но это может произойти только в том случае, когда человек своею волею или духовным бездействием лишает себя помощи Божией, отрывает себя от Тела Христова, потому что "Живый в помощи Вышнего, в крове Бога Небесного водворится!" (Пс.90:1). Покровом этим и является Церковь, и вхождение в неё есть необходимое условие духовного самосохранения. Но при этом я очень хорошо понимаю, что Православие и житейское благополучие вещи далеко не всегда совместимые [27]. Более того, когда человека вынимают из купели, то на него надевают крест, а это есть бремя, которое христианин добровольно принимает на свою выю: "Возьмите иго Мое на себя…" (Мф.11:29). А в запретительных молитвах оглашаемого называют новоизбранным воином Христа Бога нашего [28]. Т.е. крест - это не только тягота, но ещё и духовный меч, взяв который, человек отправляется на фронт воевать именно с нечистой силой, сиречь, диаволом, и без ранений тут вряд ли удастся обойтись [29]. И эта война начинается уже здесь, во время оглашения, когда по окончании молитв запрещения человек поворачивается лицом на Запад, т.е. туда, откуда приходит тьма, и открыто отрекается от всякой связи с силами зла и в завершение троекратно дует и плюёт на сатану [30]. По мысли преподобного Серафима Саровского клеветник настолько силён, что самый мелкий бес способен "когтём" перевернуть всю вселенную. И мы плюём на него не потому, что мы такие сильные, а потому, что с нами Бог и, кто на нас, если мы с Богом?! И этот плевок является страшной насмешкой над бесом. По опыту своему мы знаем, как тяжело гордый человек относится к шуткам по отношению к нему, а сатана - дух предельной гордости и такой насмешки не выдерживает [31], и нам стоило бы поучиться высмеивать в самих себе пороки, ведь основная масса наших грехов порождена нашей элементарной глупостью. А обнажение этой глупости в своих собственных очах делает грех крайне непривлекательным и тогда с ним легче бороться[32]. Это - довольно универсальное оружие для борьбы с бесом внутри себя, но мы плохо им пользуемся, потому что не умеем смеяться над собой сегодняшними, а над тем, сколь смешны мы были пять-десять лет назад, смеяться легче, но, увы, не так действенно.
Но не достаточно лишь отречься от сил зла. Есть чудесная притча в Евангелии: "Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находя говорит: возвращусь в дом мой откуда вышел. И пришед находит его выметенным и убранным; тогда идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и вошедши живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого." (Лк.11:24 - 26). И для нас возможен только один путь: соединиться со Христом, сочетаться (только что развелись с бесовской сворой!),. Сам термин приводит нас к брачной символике, когда муж и жена так сочетаются друг другу, что становятся плотью единой[33] (Быт.2:21 - 23) . И к такому же подлинному единству с Богом призваны и мы. И соединение это возможно только через Церковь, через Тело Христово. Иначе мы выходим из-под Божьего покрова. Тогда-то и возможны становятся всякие бесовские наваждения, но ответственность за это всецело лежит на нас самих. Ибо непреложны слова Господни, обращённые к отпадающему человеку: "Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечёт тебя к себе, но ты господствуй над ним" (Быт.4:7). И мы, рождённые крещением в свободу славы детей Божиих (Рим.8:21), способны противостоять греху через огромную духовную работу и подвиг. И эта работа начинается с исповедания Символа веры, который, как сказано было выше, является программным документом православного человека, где очень чётко, предельно лаконично, указаны все те столпы, на которых держится упование верующего во Христа, где вера наша вот уже две тысячи лет является вызовом человеку общества потребления (1 Кор.1:23). И, безусловно, эту молитву стоит знать наизусть, потому что иначе получается, что мы веруем незнамо во что, а уж хотя бы из уважения к самому себе необходимо иметь отчёт о своём уповании (1 Пет.3:15).
И в завершении чина оглашения, после того как мы сочетались Христу, мы призываемся поклониться Ему и поклоняемся Отцу и Сыну и Святому Духу, Троице единосущней и нераздельней [34], т.е. во Христе покланяемся всей Троице, т.к. понятия эти для нас нерасторжимы. И крестимся также во имя Отца и Сына и Святого Духа.
Крещение можно представить притчей о сеятеле (Мф.13:3 - 8) с одним добавлением, не характерным для широты Палестины: одно из зёрен упало в озимую землю, - и, пока вера не растопит почву наших замёрзших сердец, зерно не прорастёт [35]. Эта духовная работа осуществляется в Церкви, когда мы участвуем в её таинственной жизни и в своём искреннем доверии так раскрываем свою душу Богу, что Он Сам начинает действовать в нас. Ибо мы получили Святого Духа как Дар через таинство Миропомазания [36], являющегося нашей личной Пятидесятницей. И это таинство через апостольско-епископскую преемственность связывает нас в такое подлинное единство, что мы становимся Церковью, единым Христовым Организмом, который не могут одолеть врата ада (Мф.16:18). Именно этим таинством преодолевается страшная катастрофа разобщения человеческого рода, совершившаяся во время Вавилонского Столпотворения, которое само по себе явилось попыткой создания церкви безбожной. Недаром же именно после нисхождения огненных языков на апостолов те вышли на проповедь и были услышаны всеми на своих родных наречиях (Деян.2:4 - 6).
Завершением же крещения является наше облачение в белые крестильные ризы, ризы света и чистоты, ризы царские и священнические, дарующие нам достоинства царя твари, способного привести мир к Создателю своим жертвенным священническим служением, знаком чего является постриг[37] и воцерковление, наше вхождение в храм, - цель крещения, - открывающее для нас возможность таинственной церковной жизни [38]. Как главной целью исхода народа Божия из Египта являлось получение на Синае Заповедей Божиих и установление Ветхозаветной Церкви, так и наше крещение является взысканием Града Божия, знаком чего становятся выдаваемые нам "Свидетельства о крещении", которые есть ни что иное, как "Пропуск" в Царство Небесное, гражданами которого мы отныне становимся. Правда "Пропуск" этот может быть просрочен нашим небрежным отношением к Церкви, её таинствам и нашему воцерковлению. И Православие, т.о., является дорогой, путём, в Царство Христово. Но как прекрасно было замечено в фильме Тенгиза Абуладзе: "Что же это за дорога, если она не ведёт к храму?". Именно поэтому Православие всегда было экклезиоцентрично, а, следовательно, и Христоцентрично, ибо невозможно "хоть как-нибудь условно или методологически отделить Церковь от Христа"[39].
Вхождение в Церковь нас животворит и приобщает к радости церковной, призывая человека к рождению от Духа Святого [40], которое возможно только через любовь Божию и любовь к Богу, кульминацией чего является Евхаристия, где "мы ощущаем так ясно блаженную и любящую вечность, тёплую как материнское лоно…"[41]
Лишая себя таинств, лишая себя Литургии, Причастия и Покаяния, мы отсекаем себя от Церкви и её духовной радости и становимся обездоленными и беззащитными. Тогда-то и одолевают нас соблазны…

[1] "Ты нас создал для Себя, Господи, и мятется сердце наше, доколе не успокоится в Тебе!" Блаженный Августин, "Исповедь", III.
[2] "…не одним хлебом живёт человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа…" (Втор.8:3).
[3] "…Царство Небесное силою берётся, и употребляющие усилие восхищают его" (Мф.11:12).
[4] Т.е. устоим в добре - призывный клич архангела Михаила по отпадении Денницы от Бога и светлых ангелов, провозглашаемый диаконом перед началом Евхаристического Канона.
[5] Я отдаю себе отчёт в том, что далеко не все, посещающие богослужения, хорошо понимают, что такое Церковь. Это понимание приходит не сразу. Церковь постигается, когда происходит раскрытие своего сердца навстречу Богу, но этому очень способствует церковная и молитвенная практика.
[6] "Тот не может уже иметь Отцом Бога, кто не имеет матерью Церковь". Священномученик Киприан Карфагенский. Книга о единстве Церкви. Отцы и учители Церкви III века. М. И. Алфеев, составление. М. 1996. Том II, с. 297.
[7] Кстати, Литургия, в переводе с греческого - общее дело, совместное служение - Бога и Человека.
[8] "Поверить в неё нам дано не как в человеческую организацию, а только как в Богочеловеческое Существо, имеющую своим началом Божественную до-временность". С. И. Фудель. Записки о Литургии и Церкви. М. 1996, с. 15.
[9] Замечательно раскрыто осмысление крещения как литургического, пасхального таинства в работе прот. Александра Шмемана: Водою и Духом. М. 1993.
[10] Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром; ибо видели очи мои спасение Твое, которое ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля (Лк.2:29 - 32).
[11] Требник. Издание Сретенского монастыря, 2001, с.23 - 26.
[12] Владыка Антоний, например, считает Православие наиболее последовательным материалистическим миросозерцанием (см.: Митрополит Сурожский Антоний, "Беседы о вере и Церкви", М. 1991, с.7-8). А у Ф. М. Достоевского князь Мышкин - один из самых светлых православных образов в творчестве писателя - прямо называет себя материалистом, чем приводит в явное недоумение нигилистически настроенного Ипполита (Ф. М. Достоевский, Лен. 1973, т.8, с.321). Да и в наши дни это православное отношение к материи явно недооценивается. В ночной телепередаче Александра Гордона, посвящённой Обрезанию, оппоненты обвинили христиан в отвлечённом спиритуализме (мол, вы называете себя духовными, Гал.6:1) в отличие от иудаизма, хотя отношение к плоти унаследовано Православием от Ветхого Завета и утверждено пониманием Воскресения и Вознесения Христова именно во плоти, а также чаянием всеобщего воскресения. Но вообще-то в этом, в целом замечательном телеуниверситете, постоянно допускаются ошибки, свидетельствующие о незнании сути Православия нашим народом. Например, в беседе, посвящённой Кумрану, Христу было отказано в праве судить Мир, т.к. Он его, якобы не творил, хотя любому христианину известно, что "Бог творит Мир Словом в Духе сущем", т.е. Святая Троица является нераздельно творцом Мира, а Христос Сам есть воплощённое Слово. Горечь ремарки усугубляется тем, что приглашаются на эти разговоры умнейшие люди России, и если они так плохо понимают веру наших отцов, что же спрашивать с остальных?
[13] Требник. Издание Сретенского монастыря, 2001, с. 68.
[14] См. об этом подробнее у прот. А. Шмемана, ук. соч., с.63. А диакон Андрей Кураев, ссылаясь на преп. Макария, говорит о Творце, Который как иконописец изображает Свой образ на лице человека (Диакон Андрей Кураев. Традиция, догмат, обряд. Апологетические очерки. Москва - Клин. 1995, с. 36.) Так и в елеопомазании, равно как и в миропомазании, священник, сам являющийся Христовой иконой, запечатлевает святым маслом всё самое важное и деятельное в человеке, восстанавливая его к жизни вечной.
[15] Еврейское слово "шуву", переведённое как "покайтесь", дословно означает: "повернитесь" - имеется в виду - лицом к Богу. В своём грехопадении мы отвернулись от Творца и повернулись лицом к "миру сему".
[16] Здесь и далее, до курсива, нарочито-утрированное свободное цитирование, являющееся, скорее, описанием происходящего на картине.
[17] "Ты убо, Человеколюбче Царю, прииди и ныне наитием Святаго Твоего Духа, и освяти воду сию". Требник, с. 68.
[18] Митрополит Сурожский Антоний. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Проповеди. Клин 1999, с. 38.
[19] "Ты не оставишь души моей во аде" (Пс.15:10), - взывает пророк Давид к грядущему только через тысячу лет Христу. А древнегреческий герой Ахиллес (я думаю, понимание древним греком термина "герой" вполне сопоставимо с нашим пониманием святости, т.е., я хочу сказать, что герой, с точки зрения древнего грека, наверное, мог рассчитывать на особую посмертную участь) на вопрошания другого героя Одиссея отвечает, что лучше быть подёнщиком у бедного крестьянина на земле, чем царём в Аиде! (Гомер. Одиссея. XI).
[20] Равно как и на Литургии мы вот уже почти две тысячи лет входим в маленькую Сионскую Горницу, где Христос хлеб и вино прелагает в Своё Тело и Свою Кровь, и нам всем хватает там места - и ныне живущим, и когда-либо жившим, и всем тем, кто придёт после нас, -т.к. она, Литургия, - одна, ибо мы входим туда, где Христос хлеб и вино преосуществляет в Своё Тело и Свою Кровь. Ср. у О. Мандельштама: "И Евхаристия, как вечный полдень, длится…" (О. Мандельштам, стихотворения…, Тб. 1990 г., с. 99.), и мы очень хорошо помним и воспринимаем слова перед причастием: "Вечере Твоея Тайная - днесь (т.е. сегодня, сейчас, в настоящий момент), Сыне Божий…". А, венчаясь, мы приходим в небогатый дом Симона Кананита, где до сих пор не кончается вино в водоносах (Ин.2:2-11).
[21] А ведь Теория Относительности сформулирована Альбертом Эйнштейном только в ХХ веке.
[22] Диакон Андрей Кураев. Протестантам о православии. М. 1977, с.158.
[23] Требник, с.64.
[24] С. И. Фудель, указ. соч., с. 58 - 59.
[25] В России до революции крестили практически только младенцев. Отсюда и небольшие размеры купели, в которую мог поместиться полным погружением (baptiso - погружаю, греч.) практически любой оглашенный. Ср. у А. Грибоедова ("Горе от ума", действие II, явление I.): "Она не родила, но по расчёту по моему: должна родить", - а уже зван на крестины! У этих оглашенных - ещё не испорченные, хорошо поставленные голоса, ведут они себя довольно непосредственно и потому, когда их крещением вырывают из бесовских "лап", а бесы, соответственно, впиваются в них своими "когтями", младенцы обычно начинают громко кричать. Отсюда и выражение: "Орёт, как оглашенный!".
[26] Требник, с. 38. Это удивительной силы молитвы, которые облеченный благодатию священства человек обращает непосредственно к диаволу, объявляя ему именем Божиим запрет властвовать над новопросвящённым. Эти четыре молитвы имеют потрясающее драматургическое построение: с каждой молитвой всё в меньшей и меньшей степенью акцентируется обращение к демоническим силам и сатане и все с большей и большей силой следует обращение к Господу. Осуществляется как бы разворот человека от зла к Добру. А мы и крестим в покаяние (шуву - повернись, см. сноску №15).
[27] В отличие, скажем, от Протестантства, где доминирует Кальвинский посыл, который можно сформулировать следующим образом: Бог помогает угодным Ему, и, если ты успешен в жизни, значит Господь к тебе расположен; т.е. если твой бизнес идёт хорошо, значит ты - праведник. На этом основано в значительной степени всё индустриальное развитие Европы и Америки, которое началось поначалу в протестантских странах, а затем было освоено и католическим миром (кстати, в тех странах, где католические традиции особенно сильны, успех менее выражен). В православном же сознании преобладает иное представление: если у тебя всё идёт хорошо и нет никаких неприятностей и трудностей, то, прежде всего, задумайся, не слишком ли ты грешен, а то, может быть ты настолько низко пал, что Господь попросту не может достучаться до тебя и "опустил руки". Ср.: "Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною" (От.3:20).
Но вот совсем не в православном мире я подметил апологию именно православного миропонимания: слова одной из самых известных песен Эдит Пиаф "Non, rien de rien" можно перевести так: "Я не о чём не жалею, ни о том, что мне сделали хорошо, ни о плохом - всё мне одинаково дорого! Мои печали и мои радости мне совершенно необходимы!". Без испытаний человек не возрастает духовно.
"Господи, благодарю Тебя, - взывала древняя Церковь, - что Ты не даёшь мне погибнуть в благополучии".
[28] Требник, с. 40.
[29] У диакона Андрея Кураева замечательно подмечена связь Оглашения с рыцарским посвящением и неким ореолом доблести. Диакон Андрей Кураев. Школьное богословие. М. 1997, с. 27.
[30] У Марины Цветаевой в чешском цикле, в стихотворении "Взяли", есть замечательный образ того, как после захвата фашистами, чехи подходили к немцам и плевали: " Но покамест во рту слюна - Вся страна вооружена!" ( Марина Цветаева. Стихотворения и поэмы. Советский писатель. <Лен.> 1979 г., с.352).
[31] Поэтому символический плевок через левое плечо, где по представлению христианина притаился лукавый, не является предосудительным (конечно, если не добавлять при этом суеверного: "Чтоб не сглазили!"). Напротив, это единственно возможный разговорный язык с бесовскими силами. И замечательная притча Клайва С. Льюиса "Расторжение брака" своей центральной мыслью свидетельствует, что ни на какие компромиссы, ни на какую связь с бесовской сворой у человека прав и устремлений быть не должно. (Льюис К.С., т.8, М. 2000). А у владыки Антония есть замечательная мысль, что диавол старше всей Вселенной и гораздо старше каждого из нас, а, следовательно, опытнее, и перехитрить ему нас ничего не стоит. Поэтому единственный способ взаимоотношений с ним - не ввязываться с ним в дискуссии (Митрополит Антоний Сурожский. Об исповеди. Пер. Е. Майданович. Альфа и Омега №1 (31), М. 2002, с.236 - 237). В качестветилюстрации можно напомнить, чем закончилась дискуссия Евы со змием (Быт.3:1 - 7, 22 - 24)
[32] "Безумне, окаянне человече,…" - взывает кающаяся душа в Каноне покаянном ко Господу нашему Иисусу Христу (Песнь I). Мысль о человеческом неразумии проходит красной нитью через весь Канон.
Если всмотреться, например, в столь часто встречающуюся в обыденной жизни нашу неспособность прощать другому обиды, то для православного сознания это означает приблизительно следующее: мы пришли в Церковь для спасения, т.е. мы хотим попасть в Рай; и, значит, стоя перед иконой Христовой молимся: "Господи, я хочу в Царство Твое, но вот этого туда не бери - он мне там мешать будет!". Абсурдность такой молитвы - очевидна. Любопытно сравнить вышесказанное с самоназванием человека, как биологического вида: Homo Sapiens! Сколько в нем самодовольства!?
[33] В наше время такое понимание сильно редуцировано. На вопрос, в какой степени родства находятся муж и жена, супруги чаще всего почему-то отвечают - в третьей (может быть, потому, что на первом плане мысли о ребёнке, а на втором - о родителях?). Если же и говорят, что никакой степени родства нет, то имеют в виду не единение, а как раз наоборот - чуждость. Также свидетельствует об отсутствии подлинной близости распространённая манера называть мужа по фамилии.
Лет шестнадцать назад я как-то прогуливался со своим сыном, которого катил перед собой в прогулочной коляске, по тихой московской улочке. Навстречу нам торопливым шагом двигалась очень красивая женщина. Она казалась чем-то рассерженной. В полушаге, пытаясь поспеть за ней и всё время что-то объясняя, семенил мужичишка. Я не являюсь знатоком мужской красоты, но, по моим понятиям, он явно её не стоил. И вот в тот момент, когда мы поравнялись, красавица резко обернулась и в сильном раздражении бросила ему: "Ступай к жене!". Тот остановился, на физиономии его выразилось неподдельное удивление, как будто ему сказали непомерную глупость. На несколько мгновений он потерял дар речи и в порыве искренности, объяснявшем всё его состояние, воскликнул: "Да в гробу я её видал!". Невозможно по мимолётной встрече определить уровень взаимоотношений этой пары, и я хорошо понимаю, что этот человек вряд ли желал смерти своей жене, но в тот момент он на самом деле мечтал, чтобы её не было…
[34] Требник, с. 55 - 56.
[35] Это особенно актуально в наших современных российских условиях, когда приходят креститься только по смутно уловимому, утверждённому лишь доверием к традиции влечению сердца, не имея чёткого представления о сути Православия. Но ничего. Известно же, в конце концов, что помидоры дозревают в пути, и, наоборот, если их упаковывать красными, то обычно в пункт назначения они пребывают тухлыми…
[36] Святое Миро освящается епископом и при этом в новое Миро добавляется капелька из ранее освящённого Мира. Таким образом, вот уже почти два тысячелетия мы поистине мазаны единым Миром.
[37] "Благоутробный и милостивый Боже,… не бо есть вещь неявлена пред Тобою, но вся нага и обнаженна пред очима Твоима…" (Требник, с.63), - гласит священническая молитва перед освящением воды. Нагими мы приходим в мир, нагими погружаемся в эти воды, - у нас нет ничего своего, чтобы принести жертву Богу, и постриг является знаком нашей готовности к жертве. И получается очень смиренное: "С паршивой овцы - хоть шерсти клок!"
[38] См. прот. А. Шмеман, указ. соч. с. 89-95
[39] С. И. Фудель, указ. соч., с. 20 - 21.
[40] Ср. у Б. Пастернака: "Всю ночь читал я Твой Завет И как от обморока ожил!". Борис Пастернак. Стихи. М. 1966, с. 264.
[41] С. И. Фудель, указ. соч., с. 16 - 18.